Я прекрасно понимала и Володю, и Петю. Ходить в школу, где директором является твоя мать, – то еще испытание. Все об этом знают и шушукаются. Моя мама была не директором, а всего лишь преподавателем младших классов, но я слышала, как родители других учеников сплетничали, что мне не пришлось проходить собеседование для поступления. И вообще все дается легче, чем другим. Это неправда. Спросите у моего брата, он подтвердит. Мама спрашивала с нас больше, чем с других детей. Нам нужно было соответствовать. Каждый божий день. Не дай бог опоздать, прогулять, не сделать домашку. Это же позор. Клеймо на имени заслуженного учителя. Мы не имели права на шалости в младшей школе, на самовыражение в старшей. У нас не было своего мнения. Мы автоматически считались частью системы. И на нас возлагались особые надежды и ответственность. Любой проект, дополнительный кружок, участие в самодеятельности – нас с братом записывали туда первыми, не уточняя, хотим мы этого или нет. Считалось, что мы не подведем, все сделаем вовремя, потому что наша мама – учительница. Уж она-то проследит. Мой брат, сцепив зубы, терпел. Я периодически взбрыкивала, но учителя смотрели на меня с укоризной, будто я при них в занавеску высморкалась. Что для дочери заслуженного учителя совершенно непростительный поступок. Так что мы с братом старались соответствовать ожиданиям и быть достойными своей матери.
Когда после девятого класса уехал мой брат, мама всем преподносила это как ее великую родительскую и педагогическую заслугу – сын хочет большего, стремится получить лучшее образование, стать самостоятельным. То, что Игорь считал дни до отъезда, она никому не рассказывала. Брат был готов уехать куда угодно, лишь бы подальше от дома, от матери. Даже когда он звонил, по моему голосу всегда чувствовал, дома мама или нет. Если ее не было, мог поболтать со мной подольше. Рассказывал смешные случаи про общагу, однокурсников, про девушку, которая ему нравится. Про то, как полюбил гулять по ночам. А когда мама была дома, брат становился очень лаконичным – все хорошо, сессию сдаю.
Когда я после школы уехала поступать, мама опять всем рассказывала, как ее дочь хочет продолжить семейную династию и стать преподавателем у малышей. Это было не так. Я не хотела преподавать в младших классах, но мечтала стать учителем русского языка и литературы в старших. И да, желала вырваться из родительского дома всеми возможными путями. Если это называлось – продолжить семейную династию, я согласна. Но ни за что бы не вернулась в «нашу» школу, как называла ее мама, и все для этого сделала. Получилось так, как я и мечтала. Могу сама составлять учебный план, посвятить отдельный урок произведению, не входящему в обязательную программу. Могу спорить с учениками, рассуждать, учить подростков чувствовать, плакать над текстами, сострадать героям, а не только готовиться к тестам. Мама, когда я однажды поделилась с ней своей программой, поджала губы и замолчала.
– Я хочу научить детей думать, мыслить, рассуждать, а не просто заучивать тексты для ЕГЭ, – пыталась объяснить я.
– Детям нужно говорить, о чем они должны думать, – категорично заявила мама.
Тут меня просто передернуло.
– Нет, это неправильно! – чуть ли не закричала я.
– Дети не способны размышлять. Они говорят словами своих родителей или друзей. Уж поверь мне. Ты решила, что можешь изменить их сознание? Ну, дерзай. У тебя все равно ничего не получится, – отрезала мама.
Да, вот это – у тебя все равно ничего не получится, если будешь действовать не так, как положено, – мама вбивала нам с братом в головы с раннего детства. Нужно быть послушными, верить каждому слову учителя, соблюдать правила, шаг вправо, шаг влево – расстрел.
Брат мне рассказывал, что ему тяжело приходится в институте. Там не было шаблонов – приходилось решать самому, как выйти из сложной ситуации. И он терялся, потому что мама нам с детства твердила – у тебя не получится, если будешь действовать по собственной инициативе. Ты ребенок, подросток, взрослому виднее. Мне тоже было сложно. Я ломала сознание не только своих учеников, но и свое собственное вместе с ними.
Когда только начала преподавать, часто звонила маме за советом. Но очень скоро звонки стали бесполезными. Мама не понимала, о чем я говорю, о чем тревожусь. Мы находились будто на разных радиоволнах. Ей были чужды мои сомнения, волнения, переживания. Она считала, что в детей знания нужно «вбивать».
– Я закладывала в младшей школе то, чего детям хватало до седьмого класса! – гордо объявляла мама.
– Да, но после седьмого класса они перестают быть маленькими детьми, с ними нужно разговаривать, а не вбивать, – спорила я.
– Можно подумать, с вами Сычева церемонилась! – парировала мама.
