Однако ни бедность, ни одежда фантастического покроя, ни жизнь в приюте не повлияли на восторженное отношение к нему дочери. Будь он самим лорд-канцлером, миссис Плорниш не могла бы сильнее гордиться талантами своего отца. Будь он лорд-камергером двора, она не могла бы тверже верить в образцовое изящество его манер. Бедный старикашка знал несколько старинных, забытых приторных романсов о Хлое, о Филлиде, о Стрефоне, пораженном стрелой сына Венеры; и для миссис Плорниш никакая опера не сравнилась бы с этими песенками, которые выводил он слабым дребезжащим голоском, точно старая испорченная шарманка, которую заводит ребенок. В дни его «отпусков» – редкие лучи света в пустыне его существования, где взор встречал только таких же подстриженных по форме старичков, – когда он садился в своем уголке, насытившись мясом и угостившись кружкой портера в полпенни, миссис Плорниш со смешанным чувством грусти и восхищения говорила ему: «Теперь спой нам песенку, отец». И он пел им о Хлое, а когда был в ударе – то и о Филлиде; на Стрефона у него не хватало духа со времени переселения в работный дом, и миссис Плорниш, утирая слезы, объявляла, что нет и не было на свете другого такого певца, как ее отец.
Если бы он был придворным, явившимся прямо из дворца, то и тогда миссис Плорниш не могла бы с большей гордостью водить его по подворью «Разбитые сердца».
– Вот отец, – говорила она, представляя его соседу. – Отец скоро вернется к нам на житье. А ведь правда, он выглядит молодцом? А поет еще лучше прежнего; вы бы никогда не забыли его песню, если бы слышали, как он пел сейчас.
Что касается мистера Плорниша, то, соединившись с дочерью мистера Нэнди брачными узами, он присоединился и к ее символу веры и только удивлялся, как такой одаренный джентльмен не сделал карьеры. По зрелом размышлении он решил, что вся беда в том, что мистер Нэнди пренебрегал в молодости систематическим развитием своего музыкального гения. «Потому что, – рассуждал он, – с какой стати переплетать музыку, когда она сидит в вас самих? Так это обстоит, по моему разумению».
У дедушки Нэнди был покровитель, один-единственный покровитель, который относился к нему несколько свысока, точно оправдываясь перед удивленной публикой в том, что относится слишком запросто к этому старику ввиду его бедности и простоты, но тем не менее с бесконечной добротой. Дедушка Нэнди несколько раз заходил в Маршалси навестить зятя во время его непродолжительного заключения и имел счастье заслужить расположение отца этого национального учреждения – расположение, превратившееся с течением времени в покровительство.
Мистер Доррит принимал этого старика, как феодальный барон – своего вассала: отдавал приказание угостить его и напоить чаем, как будто тот явился из отдаленного округа, где вассалы находятся еще в первобытном состоянии. Кажется, случались минуты, когда он готов был поклясться, что этот старик – его верный, заслуженный подданный. Случайно упоминая о нем в разговоре, он называл его своим старым протеже. Он с каким-то особенным удовольствием принимал его, а когда старик уходил, распространялся о его дряхлости. По-видимому, его поражало, что бедняга еще скрипит кое-как. «В работном доме, сэр; ни комнаты, ни гостей, ни общественного положения. Жалкое существование!»
Был день рождения дедушки Нэнди, и его отпустили погулять. Он, впрочем, не упоминал об этом событии, а то бы, пожалуй, не пустили: таким старикам вовсе не следовало родиться. Он, как всегда, приплелся в подворье «Разбитые сердца», пообедал с зятем и дочкой и спел им про Филлиду. Едва он закончил, явилась Крошка Доррит навестить их.
– Мисс Доррит! – сказала миссис Плорниш. – А у нас отец. Не правда ли, у него вид хоть куда? А как он пел!
Крошка Доррит подала ему руку, улыбнулась и заметила, что они давно не виделись.
– Да, обижают бедного отца, – сказала миссис Плорниш с вытянутым лицом, – не дают ему подышать чистым воздухом и развлечься как следует. Но он скоро вернется к нам на житье. Правда, отец?
– Да, душенька, надеюсь. Как только, с Божьей помощью, дела поправятся.
Тут мистер Плорниш произнес речь, которую он всегда повторял слово в слово в подобных случаях:
– Джон Эдвард Нэнди, сэр, пока есть под этой самой крышей хоть крошка еды и хоть глоток питья, просим вас разделить их с нами. Пока есть под этой самой крышей хоть охапка дров и хоть плохонькая постель, просим вас разделить их с нами. А если, например, под этой самой крышей ничего не останется, мы и тогда попросим вас разделить с нами все, как если бы оно было. Вот что я скажу вам по совести, без обмана, а коли так, то почему, например, вам не вернуться домой, когда мы вас просим, то почему, значит, не вернуться к нам?
На это вразумительное воззвание, которое мистер Плорниш произносил всегда так, как будто сочинил его с величайшим трудом (что, впрочем, и было в действительности), отец миссис Плорниш отвечал своим слабым голосом:
