Чеда опустила шамшир и открыла асиримам душу, впуская их, впуская Сеид-Алаза, Керима, всех сражавшихся в гавани, всех, лежащих под адишарами, все потерянные души, окружившие ее. Никогда еще не приходилось ей делать ничего труднее, никогда еще она не была уязвимее. Это было все равно что впервые признаться кому-то в любви или, в детстве, понять, что мир странное и непонятное место. Она так же чувствовала себя, когда мама возвращалась наутро после Бет За’ир нераненая. Страшно. Радостно. Хочется плакать. Она решила не поддаваться страху и вместо этого обратилась к надежде, разделила ее с асиримами и призраками.
Постепенно они начали отвечать ей тем же. Сперва Керим, потом другие асиримы, пока она не почувствовала себя одной из них. Эта связь, настоящая, созданная самой жизнью, а не навязанная богами, зажгла в потерянных душах огонек воспоминаний об их прежней жизни, помогла сбросить оковы Месута.
Призраки остановились, опустили руки, прислушиваясь и выжидая. Чеда обернулась к Месуту, и все они как один обернулись вместе с ней. Она чувствовала, как Король-Шакал пытается вновь подчинить их, но было поздно.
Чеда указала на него шамширом.
– Ступайте. Утолите свою жажду.
Призраки мгновенно окружили его, кидаясь, словно хищные птицы. Месут сражался одной рукой, когти разрывали призрачные тела, оставляя белые полосы. Кто-то застонал, кто-то исчез – видно, оружие Месута тоже было пожаловано ему богами, – однако призраков было слишком много, они слетались к нему отовсюду, царапая руки и ноги, срывая с него доспехи, в лохмотья превращая одежду, пока не осталась лишь плоть – и ее они сорвали с костей под его ужасающие вопли. Чеда не видела, кто нанес последний удар, – но вот кровь фонтаном хлынула из горла Месута, и он упал. И все же призраки не остановились – вонзали и вонзали когти в то, что от него осталось, пока он не затих окончательно. Лишь тогда они замерли и потихоньку начали растворяться в ночи, словно затухающие свечи, пока не осталось ни одного.
Пустыня снова затихла, остался лишь гул битвы вдалеке.
Кагиль и Сеид-Алаз замерли шагах в десяти. Кагиль очнулся первым: он побежал, но не к противнику и не к Чеде, а к лошадям.
Шевелиться было больно, но Чеда все равно погналась за ним. На полпути он развернулся и попытался достать ее молотом, но она была готова: увернулась, нырнула под его руку и ударила в бармицу, рассекая ее пополам. Кольчуга приняла на себя основной удар, но на шее Кагиля все равно осталась глубокая царапина.
Он вскочил на ноги и бросил ей в глаза горсть песку. Чеда заслонилась, ожидая удара… Но вместо того чтобы атаковать, Король-Исповедник вновь бросился к лошадям, взобрался в седло, схватил поводья второй лошади и пустил обеих в галоп.
Подкрепление. Он приведет других!
Чеда попыталась вызвать призраков из браслета, но ничего не вышло: либо был какой-то особый способ призвать их, либо они окончательно умерли для этого мира.
Сеид-Алаз упал на песок, провожая удаляющегося Кагиля взглядом. Чеда дохромала до него, чувствуя, как возвращается боль, и опустилась рядом. Тринадцатый Король отнял от груди иссушенную руку и легонько сжал ее ладонь. Его пальцы были как веточки, завернутые в бумагу, но в прикосновении все равно чувствовалась любовь и нежность.
– Спасибо, – сказала она. Сеид-Алаз медленно поднял на нее глаза.
– Тебе нужно бежать, Чедамин Айянеш’ала.
Он был прав. Кагиль расскажет остальным о ее предательстве. Назад дороги нет.
– Идем со мной, – Чеда попыталась поднять его, но Сеид-Алаз взял ее за запястья.
– Я не могу бросить других, – он вновь сжал ее руку, и по пустыне пронесся порыв ветра. – Но могу сделать последний дар…
Взвился песок, дюны ожили под нарастающим шквалом.
– Поспеши.
Чеда склонилась над Сеид-Алазом и поцеловала его в лоб.
– Спасибо.
Он закрыл глаза и прошептал что-то, но рев надвигающейся бури не давал расслышать. Наконец старый Король затих, ветер завыл истошно, разметая дюны с яростью, какой Чеда прежде не видела, принялся трепать и дергать ее платье.
Закрыв лицо покрывалом, она пошла буре навстречу, и пески Великой Шангази приняли ее в свои объятия, как мать – потерявшегося ребенка.
У Рамада пересохло во рту. Хамид отошел поговорить с Масидом, но Рамад ничего не мог расслышать – так звенело в ушах. Реханн смеялась похоже, как колокольчик, сверкающий на солнце. Как радостно было слышать этот смех… Алу всемогущий, а он ведь почти забыл его…
Вот они снова в пустыне, и он обнимает Реханн, а она смотрит на него рассеянно, будто сейчас уснет. Он поцеловал ее тогда, почувствовал, как из растрескавшихся губ вылетает последний вздох.
«Иди к маме, родная моя, она тебя ждет. Поцелуй ее от меня. Обещаю, я скоро найду вас».
Но она так ему и не ответила. Это обещание он дал не живой Реханн – ее душе, уже устремившейся в Далекие поля.
«Я убью человека, который это сделал, и найду вас», – прошептал он ей тогда в последний раз.
