Треск был таким громким, что шаги наверху вдруг затихли. Дауд бесшумно положил доску обратно, бросил взгляд на друзей. Пропихнуть бы их сперва в дыру, чтобы не сбегать одному… Но это была глупая мысль. Даже если б у него получилось, они, будучи без сознания, наверняка переломали бы шеи. А если бы и выжили – что он за друг такой, обрекающий товарищей на смерть в пустыне? Лучше бежать одному, привести помощь, рассказать стражникам о том, что сделало Воинство.
– Прощайте, – прошептал он и нырнул в дыру. Его галабия зацепилась за острый край, но он умудрился аккуратно выдернуть ее. Тяжелее всего было протиснуть бедра, но, к счастью, прямо над ним тянулась балка баргоута, и, ухватившись за нее, он смог подтянуться, чувствуя себя здоровенным огурцом, который тянут из маленькой баночки.
– Капитан, – донеслось вдруг с палубы. Дауд замер, глянул вверх, но увидел лишь голубое небо и золотое солнце.
– Чего изволите, господин Хамзакиир? – раздался тот самый женский голос, что отдавал приказы.
– Один из ученых пытается сбежать через дыру в корме.
Загрохотали по доскам сапоги, и из-за борта вынырнула женская голова. Капитан ухмыльнулась, шрам, расчертивший ее глаз, стал виден отчетливее. Она свистнула и указала на торчавшего внизу Дауда.
Попался. Как кролик в силок.
Свистнула веревка, привязанная к рее, и матрос, раскачиваясь, полетел вниз, прямо к нему. Дауд заерзал, пытаясь выбраться быстрее, но одежда снова зацепилась за край. У него получилось высвободить одну ногу, он готов был уж прыгнуть на песок, но матрос цокнул языком и впечатался прямо в его спину.
– Тихо, ящерка, – прошипел он, его дыхание отдавало зирой и араком. – Рано тебе в песок закапываться.
Капитанша снова свистнула, взмахнула рукой, и Дауд с матросом взмыли в воздух. Дауд вскрикнул и схватился за доску, но пальцы соскользнули. Крича и пинаясь, как ребенок, которого отец уносит подальше от сладостей, он пролетел над песком и вместе с матросом приземлился на корму, к ухмыляющейся капитанше, рулевому и какому-то высокому тощему человеку с черной бородой. Тот стоял, невозмутимо сцепив руки за спиной, словно такое случалось с ним каждый день.
– Как тебя зовут? – спросил он.
Дауд оглянулся на собравшихся вокруг матросов и снова поднял глаза на бородача. Значит, он тот самый Хамзакиир, кровавый маг, сын Кулашана, Короля-Странника. Дауд подумал, что нужно гордо отказаться говорить, проявить силу воли, но решил, что это будет неумно. Нужно выбрать другую стратегию.
– Мое имя Дауд Махзун’ава.
– И как давно ты проснулся?
– С полчаса назад, – ответил Дауд и пожал плечами. – Не больше часа. Трудно вспомнить.
Хамзакиир взглянул на солнце, на корму и тихонько рассмеялся, будто ответ Дауда его чем-то очень насмешил. Дауд расправил плечи.
– Кровь на наших лбах принадлежит вам, не так ли?
Он не знал, почему вообще об этом спросил. Ему было ужасно страшно, но ведь друзья лежали там, внизу, и один из них умер, а другие, если ничего не сделать, наверняка последуют за ним. Хамзакииру же вопрос как будто понравился.
– Так.
– Но зачем?
– Чтобы вы были послушными и в безопасности.
– В безопасности… – Дауд едва не рассмеялся. – Но зачем?
– Отличный вопрос. Но, боюсь, ответить на него я смогу позже, когда мы увидимся вновь.
Хамзакиир кивнул кому-то за спиной Дауда, но не успел тот обернуться, как кто-то схватил за шею и зажал ему рот платком. Запахло так же, как тогда, в базилике, и он знал, что вдыхать нельзя, но страх был так силен, что Дауд задышал быстрее.
Прежде чем пустыня померкла окончательно, он увидел, как Хамзакиир смотрит на него.
С улыбкой. И с интересом.
Через два дня после похищения выпускников рог затрубил на самой высокой башне Закатного дворца. Тоскливый звук разнесся над всем Шарахаем – поминальный плач обо всех невинно убиенных Воинством. Со двора Обители Дев Чеда видела сотни людей, собравшихся на стенах дворца Кирала, чтобы посмотреть на шествие. Она знала, что среди них не только семьи погибших и шарахайские дворяне, но и чужеземные гости.
Низко загудел рог дворца Хусамеддина, ему высоким криком ответил другой и еще один, выше. Глядя на скорбящих, Чеда хотела быть безжалостной, поверить, что Короли просто согнали своих слуг, чтобы скорбь Таурията выглядела глубже, но понимала, что это не так: по лицам собравшихся вокруг Дев и стражников струились слезы. Шарахай любил свое Училище, даже на Отмелях его считали священной землей, ведь что может быть более священным, чем любовь и тяга к знаниям?
Воинство перешло черту, зашло слишком далеко в своей жажде мести, вогнав нож в сердце города.
После пожара в гарнизоне бои быстро кончились, и дознавательницы Обители Дев принялись допрашивать выживших. При содействии Короля Шепотов они обнаружили, что вскоре после начала боя от черного хода гарнизона отъехало три повозки.
Нападающие появились в стенах гарнизона как из ниоткуда и расправились со стражниками, охранявшими вход. Затем, по словам одного из свидетелей, они вынесли с черного хода тела юношей и девушек и, побросав их, как бревна, в крытые повозки, уехали.
