Кровавая луна полностью

Рёд поднял стакан с виски, но не стал пить, только хмуро уставился на хрусталь.

— Что ты имеешь в виду под «точно не знает»?

— Иногда я сталкиваюсь по работе с Катриной Братт, главой криминального отдела. Когда я спросил ее об этом человеке, она упомянула, что в последний раз получала от него весточку откуда-то из большого города. Но она не знала, где именно он находится и что там делает. Скажем так — звучало это не слишком оптимистично.

— Эй! Не сдавай назад, раз уж рассказал мне об этом парне, Юхан! Я чувствую, что он нам нужен. Найди его.

Крон вздохнул. Он успел пожалеть, что вообще открыл рот. Он всегда был хвастуном — и, конечно же, попал на классический прием «докажи, что ты лучший», в котором Маркус Рёд, несомненно, практиковался каждый божий день. Теперь, когда Крон попал в капкан, поздно было давать задний ход. Надо сделать несколько звонков. Крон прикинул разницу во времени. Что ж, вполне можно заняться этим прямо сейчас.

Александра Стурдза тщательно, словно ей предстояло прикасаться к живому человеку, а не трупу, мыла руки и, почти не отвлекаясь на привычные, заученные движения, изучала в зеркале над раковиной свое лицо, покрытое оспинами, с резкими чертами. В черных как смоль волосах, гладко зачесанных назад и туго стянутых в пучок, не было ни проблеска седины, но она знала, что первые седые волоски уже на подходе — у ее матери-румынки они появились в тридцать с небольшим. Норвежские мужчины говорили, что ее карие глаза порой «вспыхивают» — особенно когда кто-то из этих мужчин пытался копировать ее едва уловимый акцент. А когда они посмеивались над ее родиной, считая это отличным поводом для шуток, она уточняла, что приехала из города Тимишоáры, в котором электрические уличные фонари появились еще в 1884 году — впервые в Европе и на два поколения раньше, чем в Осло.

Приехав в Норвегию в двадцать лет, она выучила норвежский язык за шесть месяцев, работая при этом на трех работах. Изучая химию в Норвежском университете естественных и технических наук, она продолжала работать на двух. Теперь у нее осталась лишь одна — в Институте судебно-медицинской экспертизы, которую Александра совмещала с написанием докторской диссертации по анализу ДНК. Иногда — нельзя сказать, что часто — она задавалась вопросом, что в ней находят мужчины. Конечно, дело не в лице. И не в прямолинейности, порой переходящей в резкость. И не в интеллекте — кажется, ее резюме больше пугало мужчин, чем возбуждало. Александра вздохнула. Один мужчина однажды сказал ей, что ее тело — это нечто среднее между тигром и «ламборгини». Странно, насколько по-разному — от полной неуместности до приемлемости или даже удовольствия — может звучать такой комментарий в зависимости от того, кто это говорит.

Она закрыла кран и вошла в прозекторскую.

Хельге уже находился там. Он был техником, младше ее на два года, очень сообразительный и с чувством юмора — Александра считала, что оба эти качества крайне важны для работы, в которой нужно вызнавать у мертвецов тайные обстоятельства их смерти. Хельге был биоинженером, Александра — инженером-химиком, и их квалификаций вполне хватало для проведения судебно-медицинских исследований, но прáва на полные клинические вскрытия трупов у них не было. Так что некоторые патологоанатомы, желая подчеркнуть свой более высокий статус, говорили о них, используя унаследованное от патологоанатомов старой школы архаическое определение «прислуга». Хельге было все равно, а Александру это, признаться, иногда раздражало. Особенно в такие дни, как сегодня, когда она приходила и делала все, что сделал бы на предварительном исследовании патологоанатом, причем делала так же хорошо. Из всех сотрудников института Хельге был ее любимчиком: он всегда с готовностью помогал, когда она просила, а далеко не от каждого норвежца можно ждать помощи по работе в субботу утром. Или после 16:00 в будний день. Иногда она размышляла, на каком месте по индексу уровня жизни была бы эта страна бездельников, если бы американцы не обнаружили нефть на норвежском континентальном шельфе.

Она включила лампу над столом, где лежало тело молодой женщины. Сначала обратила внимание на запах. Запах трупа зависит от многого: возраст, причины смерти, принятые при жизни лекарства, съеденная пища — и, конечно же, стадия разложения. У Александры не было проблем с вонью разлагающейся плоти, экскрементов и мочи. Она справлялась даже с газом, который скапливался в теле при гниении и постепенно выходил, слабо шипя. Он чего ее воротило — так это от запаха разложившегося желудка. Рвота, желчь, разные кислоты… Впрочем, с этим у Сюсанны Андерсен все обстояло не так уж плохо, даже после трех недель на свежем воздухе.

— Личинок нет? — спросила Александра.

— Я удалил их, — ответил Хельге, показывая бутылку уксуса, который применяли в таких случаях.

— Но не выбросил?