Харри раскурил косяк. Он решил, что при новом алкогольном режиме, который он себе назначил, дурь не считается. Вдохнул. Посмотрел, как дым поднимается к потолку. Ему снова снился водитель «камаро». Номера из Нижней Калифорнии, Мексика. Сон всегда был один и тот же: тот человек преследует их. Истолковать сон не составляло труда. Три недели прошло с тех пор, как Харри стоял на парковке у бара «Твари» под дулом «Глока-17», уверенный, что до неминуемой смерти осталось не больше пары секунд. И это его вполне устраивало Удивительно, что как только две секунды прошли, им овладело — и не оставляло все эти дни — одно желание: не умереть. Все началось с неуверенности мужчины в красном поло. Возможно, он прикидывал, не псих ли Харри, которого легко убрать и без стрельбы. Но времени на раздумья оказалось меньше, чем он ожидал, — Харри отправил его в нокаут одним ударом руки-«стамески» в горло. Он сам почувствовал, как сплющилась от удара чужая гортань. Мужчина в поло упал на гравий, извиваясь, будто червяк, и схватился руками за глотку, выпучив глаза, отчаянно хватая ртом воздух.
Харри поднял «глок» с земли и пристально посмотрел на человека в машине. Сквозь тонированные стекла разглядеть удалось немного — лишь контур лица мужчины в наглухо застегнутой белой рубашке. И то, что сидящий внутри курил сигарету или сигариллу. Он сидел неподвижно и спокойно смотрел на Харри, будто оценивая его и запоминая. Харри услышал, как кто-то кричит: «Садись!» — и увидел, что Люсиль уже завела свою машину и распахнула пассажирскую дверь.
Он прыгнул внутрь. Как в кроличью нору.
Когда Люсиль повернула к нижним улицам и бульвару Сансет, первым делом он спросил, кому и сколько денег она должна.
Первая часть ответа — «семье Эспóзито»— ничего ему не говорила, а вторая — «девятьсот шестьдесят тысяч долларов» — совпадала с тем, на что прозрачно намекнул «глок»: у нее не просто неприятности, а огромные проблемы. И отныне они стали и его проблемами.
Он объяснил Люсиль, что ей ни в коем случае нельзя возвращаться домой, и спросил, не может ли она остановиться у кого-нибудь, чтобы залечь на дно. Она ответила — да, конечно, у нее полно друзей в Лос-Анджелесе, но, поразмыслив минуту, добавила, что ни один не согласится подвергнуться риску ради нее. Когда они заехали на заправку, Люсиль позвонила своему первому мужу: насколько она знала, у него был дом, который пустовал уже несколько лет.
Так они оказались здесь, на участке с заросшим садом, ветхим главным домом и гостевым домиком. Домик для гостей заняли Харри и новенький «Глок-17» — отсюда просматривались оба входа, к тому же домик был оснащен сигнализацией, которая срабатывала, если кто-то вламывался в главный дом. Причем в главном доме сигнализацию не было слышно, и это давало надежду зайти с тыла, когда злоумышленник окажется внутри.
Все это время Харри и Люсиль почти не покидали имение, предпринимая только вылазки за самым необходимым: алкоголь, еда, одежда и косметика — именно в такой последовательности.
Люсиль поселилась на первом этаже главного дома, и уже неделю спустя он был полон кошек.
— Ох, в этом городе все бездомные, — сказала ему Люсиль. — Если несколько дней подряд класть немного еды на крыльце, оставлять входную дверь открытой и держать еще какую-нибудь еду на кухне — не успеешь оглянуться, как питомцев и друзей у тебя будет столько, что на всю жизнь хватит.
Но, очевидно, даже множества питомцев ей для жизни все-таки не хватало, потому что три дня назад Люсиль решила, что больше не в силах терпеть изоляцию. Она отвела Харри к портному на Сэвил Роу, которого раньше неплохо знала, к пожилому парикмахеру на Розвуд-авеню, а потом — самое важное — в обувной магазин Джона Лобба в Беверли-Хиллз. Вчера, пока Люсиль прихорашивалась, он забрал костюм, и через несколько часов они отправились на ужин в «Дэн Тана», легендарный итальянский ресторан, где стулья были такими же старыми, как посетители, и где Люсиль, казалось, знала каждого. Она сияла весь вечер.
Было семь утра. Харри сделал вдох и уставился в потолок, прислушиваясь. Но он услышал только первые машины на Доэни-драйв. Шириной эта улица не отличалась, но на ней было мало светофоров и перекрестков, и это делало ее популярной у водителей. Он вспомнил, как лежал в кровати в своей квартире в Осло и слушал через открытое окно, как просыпается город. Ему не хватало этих звуков — даже сердитого звона и пронзительного визга тормозящего трамвая.
Но Осло остался в прошлом. Сидя в аэропорту после смерти Ракели, он посмотрел на табло вылетающих рейсов и бросил игральные кости. Выпало лететь в Лос-Анджелес. Не все ли равно, подумал он. Проходя курс ФБР по серийным убийствам, он прожил в Чикаго целый год, и теперь считал, что ему знакомы американская культура и образ жизни. Но вскоре после прибытия он понял, что Чикаго и Лос-Анджелес — две разные планеты. Прошлым вечером один из киношных друзей Люсиль, немецкий режиссер, с нотками бахвальства в голосе отозвался о Лос-Анджелесе:
