— Да, — согласился начальник полиции. — У Холе есть свидетель, который говорит, что был с Рёдом в обе ночи, когда произошли убийства первых двух девушек.
— Надежный свидетель?
— Надежный в том смысле, что у него, в отличие от Хелены Рёд, нет очевидного мотива предоставлять Рёду алиби. Но доверие к его словам подрывает информация Отдела по борьбе с наркотиками. Этот человек значится в их базе как продавец кокаина в Осло.
— Но он не осужден?
— Мелкий торговец, случись что — на его место тут же поставят другого.
Бельман кивнул. Они не мешали деятельности тех, кто был у них на глазах. Знакомый черт лучше незнакомого.
— А с другой стороны? — спросил Бельман, взглянув на свои дорогущие часы. Они были непрактичными и громоздкими, но подавали правильные сигналы. В данный момент — сигнал начальнику полиции, чтобы тот поторопился, ведь не у него одного напряженный день.
— Против то, что на груди Сюсанны Андерсен слюна Маркуса Рёда.
— Полагаю, это довольно весомый аргумент за дальнейшее содержание Рёда под стражей.
— Да, конечно, но существует вероятность, что они с Сюсанной встретились ранее в тот день и занимались сексом, ведь проследить все ее передвижения не представляется возможным. Но если так и было — странно, что Рёд не упомянул об этом на допросе. Вместо этого он отрицает всякую интимную близость с ней и утверждает, что после той вечеринки с ней не виделся.
— Другими словами, он лжет.
— Да.
Бельман забарабанил пальцами по столу. Советники Бельмана не раз подчеркивали, что, единожды заняв пост министра юстиции, он всегда будет в какой-то мере разделять вину или одобрение за события в возглавляемой структуре, независимо от того, что решения принимались людьми, поставленными на эту работу предыдущим правительством. Если избиратели подумают, что Рёд, богатое привилегированное ничтожество, сорвался с крючка, это неизбежно повлияет на репутацию Бельмана. Он принял решение.
— Эта сперма — достаточное для нас основание держать его под стражей.
— Слюна.
— Да. И я уверен, ты согласишься: никуда не годится, что решение, когда отпускать Рёда, а когда нет, принимает Харри Холе.
— Никаких возражений.
— Хорошо. Тогда, думаю, ты услышал мой совет… — Бельман ждал, что имя начальника полиции всплывет в памяти, но этого не произошло, а начатое предложение требовало завершения, и он договорил: — …не так ли?
— Да, конечно, услышал. Большое спасибо, Микаэль.
— Спасибо, начальник полиции, — сказал Микаэль, мгновение повозился с мышкой, прерывая связь, откинулся на спинку стула и шепотом добавил: — Начальник полиции почти в отставке.
Прим посмотрел на Фредрика Штайнера, сидящего на кровати. Глаза дяди были по-детски ясны, однако взгляд оставался пустым, словно внутри задернули занавес.
— Дядя, — позвал Прим, — ты меня слышишь?
Нет ответа.
Прим мог сказать ему что угодно, и это не вошло бы в его сознание. А значит, и не вышло бы. Во всяком случае, не в том виде, которому кто-нибудь мог бы поверить.
Прим закрыл дверь палаты и снова сел у кровати.
— Ты очень скоро умрешь, — произнес он, наслаждаясь звучанием этих слов. Выражение лица дяди не изменилось. Он пристально смотрел на что-то далекое, видимое только ему.
— Ты умрешь, и, полагаю, мне должно быть хоть чуть-чуть грустно. Я имею в виду — ведь в конце концов я твой… — он на всякий случай взглянул на дверь, — биологический сын.
До него доносился только свист ветра, задувавшего в водосточный желоб дома престарелых.
— Но мне не грустно. Потому что я ненавижу тебя. Не так, как ненавижу его. Его, взявшего на себя твои проблемы, взявшего на себя заботу о маме и обо мне. Я ненавижу тебя, потому что ты знал, чем занимается мой отчим, знал, что он делает со мной. Я знаю, ты осуждал его за это и ругался с ним. Той ночью я тебя слышал. Слышал, как ты угрожал разоблачить его, а он — разоблачить тебя. Вы оставили все как есть. Ты пожертвовал мной, чтобы спасти себя. Себя, маму и честь фамилии. Того, что осталось от фамилии — ты, в конце концов, даже перестал ее носить.
Прим полез в пакет, достал чипс и с хрустом разгрыз.
— А теперь ты умрешь, безымянный и одинокий. Тебя забудут. Ты исчезнешь. В то время как я, порождение твоих чресел, греховный плод твоей похоти, увижу, как мое имя воссияет на небесах. Ты слышишь меня, дядя Фредрик? Разве это не поэтично? Я записал это в своем дневнике. Важно дать биографам материал для работы, не так ли?
Он встал.
— Сомневаюсь, что я вернусь. Так что это прощание, дядя. — Он подошел к двери, обернулся. — Я, конечно, не пожелаю тебе всех благ. Надеюсь, твое путешествие в ад будет далеко не благостным.
Прим закрыл за собой дверь, улыбнулся идущей навстречу медсестре и покинул дом престарелых.
Медсестра вошла в палату старого профессора. Тот сидел на краю кровати. Его лицо ничего не выражало, но по щекам текли слезы. Так часто бывает с пожилыми людьми, когда они теряют контроль над эмоциями. Особенно часто такое случается при старческой деменции. Она принюхалась. Неужели его надо переодеть? Нет, просто воздух спертый, скопился густой телесный запах и… аромат мускуса?
