Более века назад, когда стало известно о планах строительства этой узкопрофильной больницы, местные жители выступили с протестом. Они боялись, что зловещая, таинственная болезнь — а некоторые считали, что она заразна, — окажется слишком близко к ним и что их недвижимость упадет в цене. И в то же время другие люди поддерживали строительство и делали пожертвования — в пересчете на современные деньги вышло бы более тридцати миллионов крон — на покупку четырех граммов радия, необходимых, чтобы радиоактивным излучением уничтожать раковые клетки до того, как они расправятся со своими «хозяевами». Харри вошел внутрь и остановился перед лифтом. Он не ждал лифт, не собирался ехать на нем — он пытался вспомнить.
Ему было пятнадцать лет, когда он с младшей сестрой Сес навещал мать в «Радиуме» — так назвали больницу вскоре после открытия. Мама пролежала в ней четыре месяца, и каждый раз, навещая ее, дети видели, что она становится все худее и бледнее; ее лицо день ото дня все больше сливалось с наволочкой, словно фотопортрет, выцветающий на солнце. В тот день, который он вспоминал сейчас, у него случился такой приступ гнева, что он разрыдался.
— Что случилось, то случилось, Харри, и заботиться сейчас обо мне — не твоя обязанность, — сказала мать, обнимая его и гладя по волосам. — Тебе надо присматривать за младшей сестрой, теперь это должен делать ты.
Выйдя от матери, Харри и Сес стали спускаться в лифте. Сестренка встала слишком близко к дверям, и когда лифт поехал, ее длинные волосы зажало ими. Харри застыл как вкопанный, и Сес, зовущую на помощь, подняли с пола другие. У нее был вырван большой клок волос с куском кожи. Но она быстро поправилась и забыла об этом. А Харри еще долго испытывал ужас и стыд при каждом воспоминании о том, как сразу же после предсмертной просьбы матери растерялся и не выполнил ее наказ.
Двери лифта раздвинулись, и мимо Харри две медсестры вкатили внутрь каталку.
Он стоял неподвижно, пока дверцы не закрылись.
А потом повернулся и пошел на шестой этаж по лестнице.
Сильно пахло больницей. Как и в то время, когда здесь лежала его мать. Он нашел дверь под номером 618 и осторожно постучал. Услышав голос, открыл дверь в палату, где стояли две кровати. Одна была пуста.
— Я ищу Столе Эуне, — выговорил Харри.
— Он вышел немного прогуляться, — откликнулся мужчина на второй койке — то ли пакистанец, то ли индиец; он был лыс и на вид того же возраста, что Эуне, — где-то за шестьдесят. Однако Харри знал по опыту, что определить возраст онкобольного по виду не так просто.
Харри обернулся и увидел, что к нему нетвердой походкой идет Столе Эуне в больничном халате. И понял, что минуту назад прошел по коридору мимо него, словно мимо бестелесной тени. Кожа некогда пузатого психолога обвисла.
Эуне махнул рукой и страдальчески улыбнулся, не размыкая губ.
— Сидел на диете? — спросил Харри, когда они крепко обнялись.
— Ты не поверишь, но съежилась даже голова. — Столе продемонстрировал это, водрузив обратно на нос съезжающие очки — маленькие, круглые, как у Фрейда. — А это Джибран Сетхи. Доктор Сетхи, это инспектор Холе.
Сосед Эуне улыбнулся, кивнул и надел наушники.
— Он ветеринар. — Эуне понизил голос. — Славный парень, но знаешь, байка, что мы становимся похожи на своих пациентов, скорее всего чистая правда. Он почти все время молчит, ни слова, ни полслова, а мне трудно держать рот на замке. — Эуне снял тапочки и опустился на кровать.
— Не знал, что под внешним слоем у тебя такое атлетическое тело, — заявил Харри, усаживаясь на стул.
Эуне усмехнулся.
— В искусстве лести тебе никогда не было равных, Харри. Вообще-то одно время я и правда был неплохим гребцом. А ты как? Ради бога, тебе нужно побольше есть, иначе совсем исчезнешь.
Харри промолчал.
— А, понятно, — догадался Эуне. — Ты думаешь, кто из нас исчезнет первым. Я, Харри. Эта болячка прикончит меня.
Харри кивнул.
— Что говорят врачи…
— …о том, сколько мне осталось? Ничего. Потому что я не спрашиваю. Ценность умения смотреть в глаза правде о собственной смертности, по моему опыту, сильно преувеличена. А опыт у меня, сам знаешь, большой и разносторонний. В конце концов, единственное, чего люди хотят — это чувствовать себя комфортно, и желательно как можно дольше, до самого конца. Желательно внезапного конца. Разумеется, отчасти меня огорчает осознание, что в этом отношении я ничем не отличаюсь от других, что я не способен умереть с мужеством и достоинством, которыми хотел бы обладать. Но полагаю, у меня нет веской причины умирать, пытаясь проявить большую смелость, чем та, которая есть. Жена и дочь плачут, и их не утешит, если они увидят, что мой страх смерти больше необходимого, так что я избегаю мрачной реальности и уклоняюсь от правды.
— М-м…
