– Конечно, не все верили в этот спектакль и в причастность Грандье к мнимой одержимости урсулинок, – продолжал Абелард. – Скажем, из двух архиепископов, ближайших к Лудену, архиепископ Бордосский – не поверил, зато архиепископ Пуатьевинский – поверил. Герцог-кардинал Ришелье – колебался и то верил, то не верил. Впрочем, на чашу весов лег значительный для него довод – памфлет, якобы написанный Грандье и содержащий дерзкие нападки на самого кардинала Ришелье. И кардинал решил поддержать тех, кто жаждал утопить Грандье, – в чем бы те ни намеревались его топить, хотя бы и в потоках лжи. В какой-то момент Грандье чуть было не выскользнул из рук своих врагов, когда в дело вмешался архиепископ Бордосский, к которому апеллировали Грандье и луденский судебный пристав. Архиепископ послал в Луден своего личного врача, тот осмотрел урсулинок и никаких признаков беснования не обнаружил. Тогда в декабре тридцать второго года архиепископ издал указ, запретивший Миньону заниматься экзорцизмом. После этого бо́льшую часть тридцать третьего года в Лудене было спокойно. Грандье вполне мог уехать из города и тем себя спасти, но, увы, он не воспользовался счастливой возможностью. Окрыленный успехом, он был настолько самоуверен, что пренебрег советом архиепископа Бордосского – уезжать из Лудена от греха подальше. Напротив, он сам решил начать процесс против своих врагов, чтобы взыскать с них возмещение ущерба. Забота о собственной репутации и желание праведной мести сыграли с ним злую шутку. Осенью тридцать третьего года процесс против Грандье возобновили, когда в Луден прибыл принц Генрих де Конде, который поверил в спектакль, разыгранный перед ним монахинями-притворщицами, и порекомендовал зачинщикам процесса писать кардиналу Ришелье. Учитывая, что обвиняемый едва не выскользнул из рук обвинителей, они на этот раз решили усилить хватку и ускорить дело. Вот тут-то и всплыло обвинение в авторстве пресловутого памфлета. Вопрос о Грандье и одержимости луденских урсулинок с подачи Ришелье был рассмотрен на заседании Государственного совета, и тут уже сам король Людовик Тринадцатый постановил незамедлительно принять меры. Колеса завертелись с удвоенной силой. Учти заодно и политическую подоплеку. После всех гражданских войн между католиками и гугенотами во Франции кардинал Ришелье занялся уничтожением замков и крепостных стен, чтобы города не могли стать очагами мятежа, защищенными прочными стенами от королевских солдат. Эта участь должна была постигнуть и Луден, окруженный двойным кольцом стен, тем более что в Лудене живет множество протестантов-гугенотов, пусть и не бунтовавших еще, но заведомо опасных для короны. Какие-то семь лет назад Англия, вновь воевавшая с Францией, поддержала мятеж французских гугенотов в Ла-Рошели, осадой которого командовал Ришелье. Вот он и хотел, наученный опытом, на всякий случай снести стены вокруг Лудена. Но это не нравилось луденскому губернатору д’Арманьяку и его другу Грандье, который часто замещал губернатора, когда тот ездил в Париж, ко двору. А все враги Грандье, напротив, поддерживали Ришелье в намерении снести луденские стены. Так что причин для устранения Грандье было предостаточно – причин самого разнообразного свойства. В итоге он был признан виновным в колдовстве против монахинь и в августе тридцать четвертого года после пыток сожжен на костре. А вскоре монах-францисканец Габриэль Лактанс, один из экзорцистов, обвинителей и мучителей Грандье, впал в болезнь, во время которой ему слышался голос Грандье: как он кричит под пыткой, как молится, объятый пламенем, о том, чтобы Бог простил его врагов и дал им раскаяться в своих грехах. Надо сказать, Грандье умер с необычайным достоинством, это впечатлило всех очевидцев. И меня в том числе. Я ведь присутствовал при казни. На Лактанса, при всей его ненависти к Грандье, судя по всему, тоже произвела впечатление последняя молитва приговоренного, и он потом вспомнил ее в состоянии лихорадки и бреда. Его бред усилился, и Лактанс начал видеть сонмища демонов, а потом впал в беснование: метался, дергался, сквернословил, рвал зубами подушки. Грандье был сожжен восемнадцатого августа, а ровно через месяц, восемнадцатого сентября, скончался Лактанс. Перед смертью он в дьявольской ярости выбил распятие из рук священника, который приблизился к нему, чтобы причастить больного.
Абелард прервал свой рассказ и начал рыться в ящике для бумаг.
