– Ну, это вы так сами себе разумеете, ибо вы скромны, оно и понятно, а мне уж позвольте разуметь, как оно есть, господин великий инквизитор фон Бальтазар. Так вот что я вам хочу сказать, на что это похоже – на мысли великана…
– Что? Мысли великана?
– О да, самые что ни на есть мысли великана! Мы словно въехали великану в его огромную голову. Вот знаете, как муха залетает человеку в ноздрю и проползает в самые мозги, так и мы очутились у великана в голове, внутри его мыслей, и они отовсюду объяли нас, как вот этот самый туман.
– Любопытно, – пробормотал Бальтазар.
Леберечт вдохновенно продолжал:
– Туман везде одинаков, будто невозмутимая сытая мысль в послеобеденный сон. И хорошо, если так, если великан сыт и покоен и снится ему блаженная пустота. Но если он съел за обедом что-то ядовитое, например нераскаянного грешника, то яд греха отравит его мысли и войдет в его сон, и горе тому, кто окажется в этом сне, как в ловушке для птиц. Мы с вами – птицы в ловушке великанских мыслей.
– В тебе пропадает поэт, голубчик. Ты это знаешь? – улыбнулся Бальтазар.
– Быть может, кто-нибудь и пропадает во мне, да только мы-то с вами пропадаем в мозгах великана, в туманном его сне.
Леберечт был в ударе, и Бальтазару вдруг подумалось, что этот густой туман, который они вдыхают, пьянит Леберечта, будто ведьмовской отвар ядовитых грибов и трав. Бальтазар вдохнул туман поглубже, ноздрями и ртом, дегустируя его, как вино, и стараясь понять, есть ли запах и вкус у этой текучей жижи.
Странен был запах и странен вкус. Запах людоедской жестокости и мучительной смерти, вкус потусторонней горечи, вечных сумерек и вечной печали.
«Кажется, и меня туман отравляет», – подумал Бальтазар.
Они долго блуждали в белесом мороке, придерживаясь дороги, которая вовсе не шла прямо, но вилась змеей, хотя при ограниченной видимости трудно было сказать, пряма дорога или крива. Бальтазару казалось, что крива, и он сказал Леберечту:
– Ты не находишь, что дорога как-то слишком уж изгибается, даже извивается?
– Что вы, господин великий инквизитор! – уверенно возразил Леберечт. – Дорога прямая, как струна. Дернешь ее – и зазвенит. – И Леберечт продекламировал: – Усталыми пальцами струны дорог, как струны арфы, я перебирал, созидая мелодию странствий моих.
Леберечт многозначительно замолк, и Бальтазар спросил:
– Что за поэт сочинил эти строки? Не могу припомнить такого.
– Осмелюсь предположить, господин фон Бальтазар, что оные строки сочинил я, – самодовольно изрек Леберечт.
– Ты?
Леберечт, исполненный гордости, торжественно молчал.
– Вот как! Ты сильно удивил меня, голубчик, – признался Бальтазар.
Леберечт, удовлетворившись эффектом, произведенным на господина инквизитора, далее хранил упоенное молчание. И часами они ехали молча, каждый погружен в свои мысли.
Бальтазар дремал, просыпался, видел все тот же непроглядный туман и вновь нырял в дрему. В отличие от ночного сна, дневная дрема не ввергала его в эти омерзительные видения, где он наблюдал со стороны, как его препарируют непостижимые черные фигуры. Задремав днем, он начинал видеть со стороны не собственное тело, но течение своих мыслей, наблюдая за их потоками, разветвлениями и слияниями, как за неким текучим, дымчато-жидким веществом, полным смыслов и знаков.
На этот раз в его сне всплыли строки из откровений Адриенн фон Шпайр, которые он вычитал в тетради Абеларда, и разум Бальтазара начал спорить с мыслями Адриенн. Этот спор в пучине дремы облекся в зримые метафоры, и Бальтазар увидел себя в образе человекомухи, что влипла в паутину. Адриенн же, в образе человекопаука, опутывала его нитями своих рассуждений, создавая вокруг него непроницаемый кокон потусторонней истины.
