«Ад есть живое существо, – вещал паук, – но это единственное существо, которое не было создано Богом. Все существа – от неживых до живых и разумных – создал Творец, все, кроме ада. Ибо ад не создан, а порожден, он есть эманация и флюид общего сознания Сатаны и его демонов. Когда ангелы отпали от Бога и были извержены из ангельского сонма, то, сброшенные с Неба Небес, летели вниз, в непроглядную пропасть, разверзшуюся под ними, летели, объятые расцветающим страхом и ужасом. Они не знали, куда летят, во что летят, что ждет их внизу. И что оно такое – это “внизу”? Насколько низок низ? Насколько углублена глубина? Этот ужас падения в неведомый провал тьмы заставил их сознания в трепете прильнуть друг к другу, влипнуть одно в другое, проникнуть друг в друга, как бывает в глубочайшей истинной любви, когда две персоны сливаются в одну, все же оставаясь двумя. И это слияние в экстазе ужаса породило из себя общий образ, общую форму, общий логос, общую энергию, обретшую самостоятельное бытие. Летящие в пропасть падшие ангелы породили из себя ад как некую субвселенскую мистическую пасть, как глотку и чрево, чтобы пожрало их это чрево и тем самым спасло от нарастающего ужаса, раздирающего структуры сознания. Ад стал для падших ангелов бездной спасительной погибели. “Спасительной” – ибо эта бездна укрывала их от другой, еще более страшной бездны, что разверзалась под ними. “Погибели” – ибо извращенный ангельский разум теперь излучал из себя лишь погибельные флюиды.
Теологи ставили вопрос: ад – это место или состояние? Но никто, кроме избранных, не разглядел в нем существо или, лучше сказать, антисущество, наделенное антиразумом, антиличностью, антидушой, антиплотью и антиформой.
Ад возник раньше звезд небесных и мира земного, раньше первых гор и морей, растений и животных. Когда первые птицы пением своим прославили Творца, ад уже собрал свою жатву падших небесных умов, уже переваривал их в своем чудовищном чреве, в ядовитом желудочном соке тьмы растворяя их надмирную светлость.
Ад – существо, разумное и внимательное, оно пристально наблюдает за нами, за каждым человеком мира сего. Ибо ад любит нас и вожделеет, ожидает часа, когда всосет нас в себя жадным лобзанием своей любви. А мы, ходя по земле, как по тонкой пленке, ощущаем дыхание адской любви у себя под ногами, чувствуем притяжение влюбленной тьмы, эрос мертвящего мрака».
Так говорил человекопаук с лицом Адриенн фон Шпайр, и человекомуха с лицом Ханса Урса фон Бальтазара трепетала в коконе кошмарных мыслей, стараясь освободиться от догматического морока, что одурманивал ее.
«Ад – не существо и не сущность, – возражала муха пауку. – Он лишь место зла, вместилище энергии. Он лишен разума, сознания, индивидуальности, персоны, ипостаси. Он лишь принцип воздаяния, безликий и механический. Он даже не предмет, а тень предмета, фантомное подобие реальности».
«Ад кажется не существом, – отвечал паук, – ибо он существо затаившееся. Словно козодой, сидя на сухом дереве, похож на продолжение древесного ствола, так и ад похож на продолжение мироздания. Он затаился и хочет, чтобы его принимали за нечто простое и понятное, пусть даже мистическое, но и в мистике своей доступное разумению. Это самая хитрая тварь во всем бытии. Однажды ад выползет на поверхность земную и начнет пожирать все, что сможет пожрать. А сможет пожрать он все, от альфы до омеги».
Выброшенный из дремы на берег яви, Бальтазар понял, что повозка стоит, а Леберечт разговаривает с кем-то.
Выглянув наружу, Бальтазар увидел высокого, худощавого монаха, стоявшего перед повозкой. Судя по темно-коричневому облачению, подпоясанному белой веревкой с тремя узлами на одном из концов, что свисал с пояса вдоль правой ноги, это был францисканец. В его капюшоне, накинутом на голову, было так темно, что лица не разглядеть.
– Кто вы? – спросил Бальтазар по-латыни.
– Брат Биаджио из Турина, – по-латыни ответил тот.
Его слова вырвались из-под капюшона, словно ветер и шелест сухих листьев, и Бальтазару почудилось, что в глубине капюшона блеснуло: так кошка сверкает в темноте своими глазами.
– Господин великий инквизитор фон Бальтазар, – вмешался Леберечт, – господин монах как раз сопровождает процессию в Луден и может указать нам путь, если мы приноровимся к ходу процессии и последуем за ней.
– Процессия? – спросил Бальтазар и тут же увидел пресловутую процессию, застывшую поодаль, полускрытую туманом.
Четыре фигуры в черных облачениях держали на руках гроб. Небольшой размерами, этот гроб, похоже, был детским.
– Позвольте спросить, – обратился Бальтазар к Биаджио, – что это за процессия?
– Похоронная процессия, как вы правильно поняли, – прошелестел Биаджио. – Во гробе лежит юный Винченцо Санторо, несут же гроб его матери и невесты.
