Первая ночь в Лудене, в комнате постоялого двора, принесла Бальтазару потрясение. Впервые за долгие годы он не увидел во сне жуткие черные фигуры, что препарировали его из ночи в ночь.
Сознание, как обычно, отделилось от тела, он увидел себя, спящего, со стороны – и больше никого. Он один в комнате! Такое непривычное странное чувство – свободы? избавления? очищения? – охватило его. Вспенившийся восторг опьянял. Хотелось кружить по комнате в танце, летать по ней мотыльком, перышком, невесомой паутинкой. Для этого Бальтазару не доставало одного – формы. Он висел в пространстве голой абстракцией, этакой персоной без субстанции, и не мог совершить ни одного движения, способный лишь пассивно наблюдать.
Присмотревшись к своему спящему телу, Бальтазар заметил нечто необычное. Тревога разлилась по комнате. Что-то странное творилось с телом. По нему пробегали судороги. Мышцы деревенели под кожей, рельефно вспухали вены, как вывернутые наизнанку трещины, там и тут кожу натягивали кости, тело становилось бугристым и угловатым, лицо искажалось, губы кривились в хищном оскале, по-звериному вытягивались челюсти, в приоткрытом рту – если это еще можно назвать ртом, а не пастью – светлели страшные свиные зубы. Точно такие же зубы он видел в детстве у свиньи, сильно испугавшей его, и образ свиной пасти, полной страшных кривых зубов, на всю жизнь врезался в память. Бальтазар оцепенело смотрел на то, как его тело превращается в уродливую звероподобную тварь. Своими когтистыми лапами она разодрала на себе шерстяную сорочку, в которой Бальтазар отошел ко сну, и сбросила на пол покрывало. А потом началась новая стадия трансформации, еще более отвратительная: человекозверь, которым он стал, постепенно превратился в невообразимое чудовище, которое не с чем и сравнить. Оно было настолько безобразно, что даже по-своему прекрасно – в инфернальной красоте сверхъестественного уродства.
Остатки разодранной в клочья ночной сорочки вспыхнули на теле чудовища и превратились в пепел.
В окне уже серел предрассветный полумрак, и Бальтазара потянуло к своему телу – своему и в то же время совершенно чужому. Он почувствовал, что близок миг пробуждения, и поэтому его сознание притягивается к плоти, чтобы влиться обратно, воссоединиться со своей вещественной частью. Но тело между тем так и не вернулось в человеческий вид, и Бальтазар в панике подумал, что еще немного – и он пробудится чудовищем и навсегда утратит свою истинную форму.
«Впрочем, – мелькнул червячок мысли, – возможно, человеческая форма была ложной, фальшивой, а истинная форма – эта и есть…»
Душный ужас охватил Бальтазара, а тело, до сих пор лежавшее без сознания, вдруг открыло свои нечеловеческие – какие-то змеиные – глаза и посмотрело на него. Оно явно видело его, бестелесного, бесформенного. Похотливо-потусторонний ледяной взгляд поймал его, словно накинул сеть, и начал притягивать к себе. «Я» Бальтазара потекло по воздуху к змеиным зрачкам, в то время как из пасти кошмарной твари выполз длинный, гибкий язык. Тварь плотоядно облизнулась. Она готовилась пожрать последние остатки своего человеческого самосознания, переварить их и полностью уничтожить в себе.
Холодом вечной смерти повеяло на Бальтазара. Он понял, что сейчас не просто умрет, но погибнет навеки наихудшей погибелью, когда сама индивидуальность будет утрачена и превращена в нечто дьявольское.
Он пытался вырваться из притяжения страшного взгляда, но не мог: не было никакого тела, даже призрачного, чтобы сопротивляться враждебной воле. А змеиные зрачки все приближались, за ними – он чувствовал – зияла безвозвратная пропасть.
И Бальтазар, не зная, что ему делать – как удержаться на краю, как спастись, – выплеснул свою полную страха, беспомощную мысль к последней надежде всех погибающих – к Богу.
И вновь, как было уже с ним однажды, в его сознании зазвучала священная латынь, которую он сначала и сам не понял:
«Venenum illis in similitudinem serpentis, sicut aspidis surdae et obturantis aures suas, quae non exaudiet vocem incantantium et venefici incantantis sapienter. Deus, contere dentes eorum in ore ipsorum; molas leonum confringe, Domine. Diffluant tamquam aqua decurrens, sicut fenum conculcatum arescant. Sicut limax, quae tabescens transit, sicut abortivum mulieris, quod non vidit solem. Priusquam sentiant ollae vestrae rhamnum, sicut viventes, sicut ardor irae absorbet eos. Laetabitur iustus, cum viderit vindictam, pedes suos lavabit in sanguine peccatoris. Et dicet homo: Utique est fructus iusto, utique est Deus iudicans eos in terra».
Лишь с запозданием Бальтазар осознал, что это прозвучал пятьдесят восьмой псалом Давида:
