Бальтазар сел на свободное место, на одну из скамей последнего ряда. Человек, сидящий рядом – крупный, грузный, брюхастый, – казалось, спал, приоткрыв рот и оттопырив нижнюю губу, нависшую над жирным подбородком.
В пресвитерии появился священник в полном богослужебном облачении, встал лицом к публике, но вместо того, чтобы начать молиться, провозгласил:
– Мать настоятельница Жанна де Анж и экзорцист отец Жан-Жозеф из Марена!
«Он словно на театральной сцене объявляет выход актеров, – с недовольством отметил Бальтазар. – Что здесь вообще творится? И почему, черт возьми, Сюрену позволяют заниматься экзорцизмом, если он сам начал бесноваться?»
После громкого возгласа тишина в храме показалась и вовсе гробовой. В этой тишине легкой воздушной змейкой метнулся по храму ветерок, лизнув Бальтазара в лицо. И тут же представился ему странный образ: все пространство храма – как бы огромная пасть, а ветерок в той пасти – невидимый язык, облизывающий тех, кого она собралась проглотить.
Священник отступил в сторону, и тут появились двое: одержимая настоятельница и экзорцист. Похоже, они вошли в храм через портал в северной части трансепта. Жанна де Анж перемещалась на четвереньках, на манер рептилии. Следом за нею шел Жан-Жозеф Сюрен. Он выглядел моложе своих тридцати пяти лет: утонченные черты, мечтательный, немного детский взгляд – не иначе как лицо влюбленного юноши перед свадьбой. В правой руке он держал флагеллантскую плетку для самобичеваний, которую наверняка использовал во время ночных молитв, когда гасил пламя желаний плоти, полосуя себя по спине и бокам ее тремя хвостами, усеянными наростами узлов. Но сейчас этой плеткой Сюрен хлестал одержимую; на каждый удар та отзывалась шипением дикой кошки, но по огоньку восторга в ее глазах видно было, что боль доставляет ей удовольствие.
Сюрен указал настоятельнице на место в нефе, перед алтарем и пресвитерием, здесь ее хорошо было видно всем, сидящим в храме. Сам встал рядом и громко, чтобы слышала публика, произнес:
– Дочь моя, Жанна, ты с нами сейчас? Ты здесь, в этом святом храме, или демоны отлучили тебя от собственного тела?
Отеческая ласка в его голосе сплеталась с торжественным пафосом.
– Никакой Жанны здесь нет, она сейчас в облаке тьмы, – ответила настоятельница неожиданно низким мужским голосом.
– Как твое имя, демон? Назови себя, – повелел Сюрен властно и твердо.
– Мое имя Левиафан, – ответил мужской голос, и тут же настоятельница сменила тон и заговорила детским голоском с развратной хрипотцой: – А мое имя – Буффетизон.
– Отвечай, Левиафан: где ты гнездишься в теле этой рабы Божьей?
– Мое место – самый центр лба, – ответил Левиафан устами настоятельницы, и тут же встрял Буффетизон: – А где мое место, ты не хочешь узнать?
– Тебя я не спрашивал, – холодно отозвался Сюрен, – поэтому помалкивай.
И он хлестнул настоятельницу плеткой по губам. Она вздрогнула, взгляд ее потерял зверино-лукавый блеск, стал растерянным, кровь выступила на губе, и настоятельница облизала ее. Только сейчас Бальтазар заметил, какие у Жанны де Анж удивительно красивые глаза.
Но демон Буффетизон не унялся, он злорадно произнес своим тонким, как крысиный хвост, голоском:
– Ты не туда ударил, ведь лицо – не моя епархия. Чтобы ты знал, я нахожусь в пупке. Врежь в это место носком своего сапога, да побольнее, вот тогда и попадешь в меня. Доставь мне такое удовольствие, а я за это расскажу тебе, куда нужно ударить, чтобы попасть в Асмодея. Он угнездился в одном весьма укромном и нежном местечке.
– Молчи, скотина! – холодно процедил Сюрен. – У тебя нет права голоса. Левиафан, ответь мне: эта презренная тварь Буффетизон говорит правду?
– Буффетизон всегда говорит правду, – пробасил Левиафан. – Он самый ничтожный и самый извращенный из нас, поэтому он единственный демон, который находит особое гнусное удовольствие в том, чтобы всегда говорить правду. – Буффетизон тут же подтвердил: – Да, я такой, такой! – И скверно захихикал. – Правда – это мой самый сладкий грех. Правду говорить всегда так легко и приятно, что аж слюнки текут…
– Молчать! – оборвал его Сюрен. – Ты слишком болтливое ничтожество.
– Действительно, сидел бы и помалкивал, – укоризненно пробасил из настоятельницы Левиафан, обращаясь к Буффетизону. – Бери пример с Асмодея: сидит себе в теплом местечке и молчит. – И тут же настоятельница сменила голос на буффетизонов: – Хорошо, хорошо! Сижу, молчу, никого не трогаю и ковыряюсь в пупке у этой девицы. Если никто не желает со мной говорить – что ж, я отныне нем и даже просто не существую.
– Не тебе решать – существовать или нет, – холодно произнес Сюрен. – Бог дал вам существование, и этот дар непреложен. Даже если вы, по извращенности своего ума, возжелаете небытия, то не сможете вырваться из существования. Когда Бог отправит вас в огонь геенны, вы захотите исчезнуть и раствориться в небытии, но вынуждены будете существовать вечно – существовать и мучиться бесплодными, невыносимыми мучениями, которым не будет конца.
