– Левиафан! – обратился Буффетизон к своему собрату-демону. – Пастырь Жан-Жозеф запретил мне говорить с ним, поэтому прошу тебя, передай ему, чтобы он велел нашей дражайшей Жанне де Анж обнажить пупок, мое местопребывание, пусть Жан-Жозеф посмотрит на тот сюрприз, который я приготовил. – На это Левиафан ответил: – Хорошо, я передам. – И сразу же обратился к Сюрену: – Ваше преподобие отец Жан-Жозеф, ничтожный Буффетизон осмелился просить передать вам, чтобы вы повелели матери Жанне де Анж оголить свой пупок. Буффетизон утверждает, что приготовил там какой-то сюрприз. Но что касается меня, то я не советую вам его слушать. Он вечно выдумывает всякий вздор.
– А ты-то кто такой, чтоб давать мне советы, кого слушать, а кого нет? – презрительно бросил Сюрен Левиафану и обратился к настоятельнице: – Дочь моя, покажи нам твой пупок.
– Повинуюсь, отец мой, – отозвалась та обыкновенным женским голосом, скромным и покорным.
Она крутанулась на месте, одновременно распрямляясь и поднимаясь на ноги. Полы ее рясы взметнулись. А потом она быстро и ловко выкрутилась из своих одежд и осталась полностью обнаженной. Тонкая, худенькая, угловатая, как подросток, перекошенная из-за своего горба, она стояла, стыдливо потупив взор, левой рукой прикрывая промежность, правой полуприкрыв свои маленькие груди, – в точности копируя позу Венеры на картине Сандро Боттичелли. В животе у нее чернела дыра на том месте, где должен быть пупок. Дыра размером с кулак дюжего мужчины.
Сюрен отшатнулся и отступил на пару шагов. Удивленный, он смотрел на дыру в теле монахини.
Кожа ее живота не была разорвана – она втягивалась внутрь, словно что-то всосало ее изнутри, но это было не углубление плоти, а настоящая дыра, провал в темноту.
Из дыры раздался голос Буффетизона, полный самодовольной наглости:
– Ну и как вам такое нравится? Я старался, искривляя структуры пространства и вещества.
На этот раз голос звучал не из уст настоятельницы, запечатанных молчанием, а прямо из дыры в ее теле, будто из пещеры, где всякий звук усиливают отголоски.
Сюрен осторожно приблизился, нагнулся и заглянул в дыру. Оттуда вырвался сквозняк, и шевельнулись жидкие волосы у Сюрена на голове.
– Буффетизон, ты здесь? – спросил Сюрен, вглядываясь во тьму.
– Ага, ты все-таки снизошел до разговора со мной! – раздалось из дыры. – Низко же ты пал со своего пьедестала! Такое падение заслуживает награды. Так слушай же…
И голос заговорил на неизвестном языке. Бальтазар, при всех его языковых познаниях, как ни вслушивался, не разобрал ни слова. Неведомая речь выползала из дыры, как дым, как черный туман. Она оплела Сюрена и начала оплетать публику на скамьях. Бальтазар испытал странное чувство: эти неведомые слова не только втекали ему в уши, но и ползали по лицу, по затылку, по шее, по тонзуре на макушке.
Над этим черным словесным туманом настоятельница заговорила утробным, низким голосом Левиафана:
– Пустите детей приходить ко мне!
Медленно повторяла она эту фразу, каждое слово вбивая, будто гвоздь – тяжелым ударом.
– Пустите детей приходить ко мне! Пустите детей приходить ко мне!
Мальчик лет четырех вышел в проход между рядами скамей и побежал к настоятельнице.
– Анри! – взвился ему вслед женский голос.
Но мальчик уже пробежал мимо оцепеневшего Сюрена и остановился перед Жанной де Анж, а та возложила ладони ему на голову. Мальчик что-то спросил Жанну звонким голоском – Бальтазар не разобрал слов, – и голос Буффетизона донесся из дыры, до омерзения приторный:
– Дитя мое! Иди же ко мне! Сюда! Смелей!
Мальчик начал просовывать голову в дыру в теле бесноватой монахини.
Отверстие было слишком узкое, но его края легко расширялись, когда ребенок прилагал усилия, и вот уж голова полностью исчезла в дыре. А он вместе с головой просунул одну руку и теперь с силой протискивался вперед, извиваясь всем телом. Настоятельница задрожала от сладостных спазмов, томно застонала, запрокинула от наслаждения лицо и руками помогала мальчику.
– Вот так! Вот так! – страстно шептала она, закусывая нижнюю губу, раскачиваясь, приседая на корточки, вновь вставая на прямые ноги, поднимаясь на носках и опять приседая.
Струйки крови текли по внутренней стороне ее ног.
Мать ребенка подбежала к ней, когда из дыры торчали уже только ноги по щиколотку. Она вцепилась руками в правую ступню сына и попробовала вытянуть его, но Жанна де Анж, злобно сверкнув глазами, влепила ей хлесткую пощечину, и женщина от неожиданности выпустила детскую ногу, отшатнулась, упала на пол. Пока она поднималась, ребенок полностью исчез в дыре, которая тут же сузилась до изначального размера.
В теле Жанны де Анж таился слишком большой объем пространства; ребенок сгинул внутри, но Жанна оставалась все такой же тщедушной, кожа да кости.
– Анри! Где мой Анри?! – вся в слезах, причитала мать, заглядывала в дыру, боязливо просовывала в нее пальцы, шептала что-то неразборчивое.
– Уведите! Уведите ее! – раздался чей-то голос.
