«Вот мы и предлагаем тебе сделку, выгодную для всех: для нас и для тебя. Ты получишь чернильницу и раскроешь силы, заключенные в ней. Тогда каждый из нас сорвет свой плод. Согласен?»
«Согласен», – эхом отозвался Бальтазар, предвкушая нечто невероятное, страшное и вожделенное.
На рассвете, после той ночи, демоны исполнили свое обещание. Они подняли с постели спящую Жанну де Анж, заставили ее двигаться во сне: она взяла в руки чернильницу, словно лампаду, и сомнамбулически отправилась в подвал.
Бальтазар в это время вернулся в свою форму, овладел своим телом, и слепота еще не успела пожрать его зрение.
Сестра Жанна в исподней сорочке, босая, с широко распахнутыми незрячими глазами, появилась в его каморке с чернильницей в руке.
«Слушай внимательно, – шепнул голос над ухом у Бальтазара. – Чернильницу нельзя так просто забрать у ее хранителя. Чтобы получить чернильницу, хранителя надо убить. Только из рук мертвеца возможна передача чернильницы. Но у нас нет власти над жизнью Жанны де Анж. Мы не можем ее убить. А ты – можешь. Убей эту тварь и забери чернильницу».
– Но… – прошептал Бальтазар и запнулся.
«Что “но”?! Никаких но! – яростно прошипело над ухом. – Подумай о том, что она с тобой сделала. Ты хочешь до конца своей жизни остаться под ее властью? Прикончи эту мерзавку, давай! В конце концов, ты служитель Церкви, и подумай, сколько вреда эта гадина принесла Церкви и еще принесет. Она дала против Грандье клеветнические показания, тем самым отправив его на костер, и теперь уже не остановится, будет сеять зло вокруг себя, а если захочет остановиться, мы ей не позволим, но заставим ее творить зло до конца дней. Ты можешь это пресечь здесь и сейчас. Понимаешь? Не теряй времени! Убей гадину так, чтоб ее кровь попала в чернильницу».
– Господи! – прошептал Бальтазар, перекрестился и…
Пелена ядовитого тумана пала на душу, и в том тумане два тела сплясали танец гибели, танец боли, крови и безумия.
Когда все закончилось, сестра Жанна лежала с разорванным горлом, а Бальтазар удивленно облизывал губы и вытирал кровь с подбородка, чувствуя невыносимую горечь от проглоченной крови. Правой рукой он сжимал чернильницу.
Голос над ухом шептал:
«Мы все уже вышли из нее. Все семеро. А восьмое еще в ней. Сейчас мы узнаем, что оно такое, что это за птица».
Мертвое тело вздрогнуло, согнулось, прижав колени к груди, разогнулось, перевернулось и поползло к Бальтазару. Он оцепенел, не в силах сдвинуться с места, и тупо смотрел, как мертвые руки хватают его за ноги.
«Вот тебе и восьмое!» – раздалось над ухом.
Очнувшись наконец, Бальтазар выдернул ноги из неловких мертвых рук, попятился и уперся спиной в стену своей каморки. Мертвая сестра Жанна была сейчас похожа на саранчу: ее тело перекрутилось посередине, согнутые в коленях ноги торчали вверх, в то время как грудью она терлась об пол, подтягиваясь к Бальтазару на руках; скрюченные пальцы впивались в пол, голова откинулась назад и вбок, на плечо, рваная рана на горле казалась отверстой пастью, застывшие глаза не смотрели ни на что. Из разодранного горла вылетал невнятный присвист, в котором Бальтазар сумел разобрать одно повторявшееся слово: «Милый… Милый… Милый», – и пришел в содрогание.
В панике, не понимая, что делает, он швырнул в ползущее к нему существо чернильницей.
Увесистая медная чернильница ударила Жанну в горб, чернила выплеснулись, чернильница упала на пол, покатилась, продолжая выплескивать чернила в таком количестве, словно огромная бочка дала течь.
Несколько мгновений – и комнату затопило чернилами. Бальтазар с головой ушел в черную жидкость. В легких не осталось воздуха, он глотнул и вдохнул чернильную тьму, а с нею вместе – истину, вмещавшую в себя тайны.
Он не видел, как погасло солнце, восходившее над землей. Не видел, как в почерневшем небе гасли звезды одна за другой. Но знал все это. Чернильно-черное познание наполняло легкие, кровеносные сосуды, обымало мозг, пронизывало душу.
Когда в подвальную комнату вошли помощники экзорцистов, они обнаружили едва шевелящиеся тела, но, как ни странно, не увидели там ни капли чернил.
Мать настоятельница Жанна де Анж отныне всегда носила на шее платок, прикрывавший уродливую рану, зашитую нитками. Ее глаза, которым завидовали женщины и которыми восторгались мужчины, даже те, что испытывали к увечной монашке брезгливую жалость, уже не выражали ни хитрости, ни лукавства, ни похоти – лишь ледяную, спокойную проницательность. Она освободилась от своих демонов; усилия экзорцистов, видимо, не прошли даром. Впрочем, ни в чем точно нельзя быть уверенным касательно Жанны де Анж. Она сама заявила об избавлении от всех демонов – и ей поверили на слово. Такой, как она, лучше верить и не противоречить, иначе тебя, чего доброго, постигнет участь Грандье, Сюрена или Бальтазара. Первый был сожжен в результате ее показаний; второй потерял рассудок и стал одержим, после того как пытался ей помочь; третий угодил в лечебницу для умалишенных, после того как тоже потерял рассудок и пытался ее убить во время страшного солнечного затмения.
