Он слушал, как хертогенбосские братья, застывшие изваяниями в своих ночных молитвах, держа руки скрещенными на груди и склонив главы, блаженно воркуют, словно голуби, погружаясь душой в пучину мистического смирения. У некоторых от сладости священных чувств рот наполнялся слюной, и струйка слюны, просочившись меж губ, поблескивала на подбородке.
Не все из них издавали звуки голубиного воркования, некоторые подражали козодоям – это были тайные еретики-тарасиане, которых так и не смогла выявить инквизиция, несмотря на все усилия отца Желле к искоренению ереси.
Христа ради юродивый брат Иероним Дейкграаф так и стоял на своем, понося воркующих братьев последними словами и утверждая, что вовсе не в святое смирение погрузились они, а в наихудший вид гордыни.
– Червивые души! – кричал брат Иероним разъяренно. – Воркованье ваше – мерзость пред Богом! Гадким своим воркованьем вы дьявола воспеваете, как же вы не поймете, скоты вы полоумные, гадючье отродье!
Бальтазар переносился в другой альфройдистский монастырь во Фрайберге, замурованный под землей, утративший связь с поверхностью, канувший в безвестность. Ни один человек с поверхности не мог проникнуть туда – монастырь посещали лишь ангелы, бесы да Ханс Урс фон Бальтазар, легко проходящий сквозь стены и толщу земную.
Похоже, этот монастырь посещал и Тарас Козодой, которого Бальтазар там, впрочем, не видел, но следы его посещений обнаружил. Во фрайбергском монастыре тоже имелись еретики-тарасиане, но, в отличие от своих хертогенбосских собратьев, фрайбергские тарасиане не занимались имитацией практики смирения – они занимались каннибализмом: вылавливали в подземных туннелях монахов, сохранивших верность католической вере, сажали их на колья, жарили на кострах и пожирали после ритуальных танцев в честь своего праотца Тараса Козодоя.
Монахи, не принявшие тарасианскую ересь, строили баррикады, загромождали туннели бревнами и камнями, чтобы не пустить людоедов в свой сектор монастыря, который они обороняли как священный бастион. Некоторые не довольствовались обороной, но устраивали карательные экспедиции в тыл противника, уничтожая тарасиан в глубине их сектора.
Аббат фрайбергского монастыря Отто Ранк, сам бывший гвардеец, прекрасно орудующий и шпагой, и пикой, и топором, считал недопустимым для своих священного сана и настоятельской должности заниматься военным искусством, ибо это несовместимо с церковными канонами, запрещающими священнослужителю брать оружие в руки для убийства врагов, пусть даже и в справедливой борьбе. Однако этот крепкий старец нашел для себя выход. Посредством медитации, которую сам разработал, он вгонял себя в глубокий сон, в котором способен был ходить, говорить, слышать, видеть и заниматься всякого рода деятельностью. Снилось аббату, будто он молодой гвардеец, еще не ушел в монахи и не получил пресвитерскую ординацию, поэтому совесть его оставалась чиста, когда с топором в руках и с мужеством льва он, спящий и активный, бросался на этих проклятых людоедов тарасиан и рубил их в капусту.
Посещал Бальтазар и послушника Дидерика, все еще сидящего в тюрьме при хертогенбосском магистрате, поскольку процесс по делу Дидерика перерос в массовый процесс по делу секты тарасиан и сильно затянулся.
На этом юноше Бальтазар опробовал метод Биаджио – Козодоя и внимательно наблюдал за ним, спящим, чтобы воздействовать на структуры его души посредством наблюдения.
Метод оказался действенным.
Под конец одиннадцатого сеанса тайного наблюдения Дидерик проснулся в предрассветной мгле, дико озираясь, шаря взглядом по своей камере и не замечая незримо стоящего у стены Бальтазара. Глаза юноши чадили безумием. Он начал ощупывать стены, словно искал в них потайную дверь. Бальтазар тем временем отошел от стены и встал в центре камеры, следя за Дидериком, сверля его спину пристальным взглядом. На одной из стен Дидерик, кажется, нашел, что искал. Он долго ощупывал эту стену, будто выявляя на ней некий едва ощутимый рельеф, а потом начал изо всех сил биться о стену головой.
Когда его умирающее тело бессильно сползло по окровавленной стене и скорчилось на полу, Бальтазар покинул Дидерика и вернулся в свою подвальную келью в луденском монастыре.
Посещал он и Адриенн фон Шпайр, дочь своего базельского приятеля Абеларда. Та обитала затворницей в своей комнате, почти не спала и постоянно молилась. Бальтазар наблюдал, как она молится, сидя на кровати, опираясь спиной о стену; стоять, по своей болезненности, бедняжка не могла. Полные слез глаза ее устремлены были к Распятию на стене, слова молитвы Адриенн произносила вслух с такой нежной страстью, как будто умоляла любовника, отвергшего ее, вернуться в ее объятия. В этом было столько искренней веры и неподдельного чувства, что невозможно было не растрогаться, хотя в трансформированном виде Бальтазар и оставался ко всему равнодушен.
Но днем, когда вспоминал виденное ночью, он проникался глубоким почтением к затворнице Адриенн.
