«Любопытной Варваре…» – оцепенело подумала Лиза.
Вместо носа в центре дочкиного лица была ужасающая пустота, плоскость, равнина, гладкая кожа. Анянка виновато поджала губы и подняла руки, ставшие культями. На левой вовсе отсутствовали пальцы, на правой их было два: большой и указательный, наподобие уродливой клешни.
– Как вернуть? – спросила Анянка.
Лиза проснулась, хватая ртом воздух. Она никогда еще так не радовалось тому простому факту, что у Анянки были нос, две отличные ноздри и полный набор пальцев.
Проводив дочь к школьному классу, Лиза поехала в центр. Редактор поручил написать статью о завтрашнем Хеллоуине, интервьюировать владельца сувенирного магазина и представителя православной церкви.
Было тепло, легкий туман заволакивал Свято-Екатерининский кафедральный собор и приглушал блеск сусального золота. Молодой священник дал комментарий – лояльный к заграничному празднику нечисти, – и Лиза замешкалась у усыпальниц в нижнем приделе храма. С фресок и икон за ней наблюдали небожители. Лиза не считала себя особо верующей, пусть и закоренелой атеисткой не была, но сейчас ей остро потребовалась помощь волшебных заступников. У нее не осталось родни, которая подстегивала бы покрестить Анянку, а Глеб к церковным таинствам относился с иронией. Может, пришло время?
Лиза вспомнила вчерашнее видение (галлюцинация, так это называется!) – Волшебника в ее спальне. Она почувствовала себя ребенком, нуждающимся в защите. Захотелось лечь на грудь мужчине, который все рациональненько разжует. Лиза неумело перекрестилась и попросила бородатых, щеголяющих нимбами людей хранить ее маленькую семью. Она настолько растрогалась, что слезы вдруг потекли по щекам.
Отец небесный…
А ведь другого у Лизы не было: прочерк в свидетельстве о рождении, отчество, доставшееся от дедушки. Мама никогда не выходила замуж и не рассказывала дочке об отце. Возможно, он был матросом черноморского флота. Или отпускником, снимавшим у мамы комнату. Или мама, завороженная принцесса, не помнила, кем он был.
На Красной улице, разглядывая исподтишка счастливого папашу, толкающего коляску, полную задорного агукания, Лиза затосковала: по маме, по человеку-прочерку, по тому, что и Анянка, при всех заслугах Глеба, вырастет в неполной семье.
Или у нее будет два папы…
Лиза достала телефон и написала Ване. Не желает ли он сходить в пиццерию с ней и Анянкой? Ваня желал и фонтанировал смайликами. Улыбаясь, Лиза дошла до Театральной площади. Экран на здании «Росгосстраха» рекламировал цирковое шоу. У концертного зала детвора окружила клоуна. В огромных ботинках и рыжем парике, тот жонглировал яблоками. Покрытое аквагримом лицо показалось Лизе смутно знакомым. Она повернула голову. Клоун смотрел на нее в упор черными блестящими глазами и скалил желтые зубы. Абсурдно, но он напоминал насекомое, экзоскелет под пестрыми одежками, загримированную личинку. Что-то родившееся в трухе мертвых деревьев, в перепревшем навозе, в компосте, в перегное. Ухмылка клоуна сделалась шире.
Зазевавшись, Лиза врезалась в парковочный столбик. Два старичка прошли мимо, едва не сбив ее с ног, в пальцах они синхронно крутили монетки.
– Утром – сто двадцать давление, и скачет, скачет зараза…
Лиза поискала взглядом клоуна-скалозуба, насекомое, рядившееся под человека… Надо же придумать такое, фантазерка! Прямо перед ее носом, обдав ветерком, проехал велосипедист, и еще один – за спиной. Лиза чудом не попала под колеса. Она набрала в грудь воздуха, чтобы отчитать лихачей.
Перед глазами полыхнуло. Лизу вышвырнуло на Холм.
Второй раз за месяц? Такого не случалось раньше. Держа перезагружающийся телефон в руке, Лиза заозиралась. Ни «Росгосстраха», ни клоуна, ни велосипедистов. Ветер, как соскучившийся пес, облизывал кожу, сообщая о необратимо грядущей осени. Температура в мире вечного полудня опустилась на несколько градусов, но этим перемены не исчерпывались.
Цвета поблекли. Небо, всегда ослеплявшее голубизной, приобрело сероватый оттенок; облака, напоминавшие юной Лизе зефир, будто бы запылились; и кто-то словно приглушил в фотошопе зелень лугов. Трава подсыхала, в ней поблескивала паутина. Куда-то запропастились бабочки и сверчки, но полдюжины сонных мух жужжали над вянущим аистником, и паук величиной с ноготь прополз по стеблю кипрея.
Лизу охватило уныние, как при встрече с приятелем, которого давно не видела и который теперь спился или облысел после химиотерапии. Она подумала о болезни и тут же уловила запах нечищеных клеток в зверинце. Шапито раздувало полотняные стенки у подножья холма. Черное, словно двумерное. Дышащее. Живое.
Тревога боролась в Лизе с любопытством. Любопытство пересиливало. Она сделала шаг по направлению к шатру.
«Я не стану заходить внутрь. Я только рассмотрю его поближе».
Не спеша, готовая в любую секунду кинуться наутек, Лиза пошла вниз по склону. Мухи пикировали на бутоны цветов. Сороконожка юркнула в пырей. Солнце висело в зените, но шатер был филиалом ночи. Он притягивал Лизу, как магнит – металлическую стружку. В его тени увядали растения, подернутые белым налетом грибка.
