Воспоминания пробились сквозь сладкоголосый напев Боуи. Верно, она была здесь несколько раз. Клуб находился около Литейного проспекта, в старом дореволюционном здании, верхние этажи которого до сих пор были забиты коммунальными квартирами. Здесь делали отличные коктейли и разрешали курить прямо на танцполе. По пятницам – приглашенные диджеи. По вторникам – стендап, состоящий из малоизвестных комиков, над шутками которых смеялись только их приглашенные друзья.
Это был единственный клуб, который она посещала? Или она любила слоняться по ночам в центре, заглядывая в любую открытую дверь, откуда лилась музыка? Об этом воспоминаний не было. Только внутри черепа проворачивались черные шестеренки, заполняя голову зудящим гулом.
Как же раньше было хорошо. А теперь… непонятно. Коттеджи за городом, люди в белых халатах, музыка, музыка, бесовские пляски.
Мелодия в наушниках оборвалась. Она стащила их на шею, отдаваясь ритму танцпола. Вокруг дергались люди. Много людей. В основном они были молодыми, почти детьми, то есть наиболее подверженными музыкальному драйву. Она не помнила, сколько ей лет. Вообще, это хрупкая самофиксация, ответственность за которую несет только носитель. Может, она тоже молодая? А может, выглядит как инородное тело в этой безмятежной шевелящейся массе? Не все ли равно, когда музыка захватывает и тащит за собой. В конце концов, как говаривали забытые меломаны, мы все едины перед минором и мажором.
Она начала дергаться тоже, пытаясь попасть в ритм. Почти сразу же заболел живот и устали ноги. В горле пересохло.
Не останавливаясь, она направилась к барной стойке. Люди вокруг расступались, но потные руки, жаркие лица, обнаженные животы касались ее, передавая музыкальную дрожь. Она бы и сама кое-что передала, но не могла вспомнить как.
Уже у стойки она сообразила, что у нее нет денег. Кошелек остался в сумочке, а сумочка – в комнате коттеджного дома, где-то под скомканными простынями и смятыми подушками, среди желчи и почти не переваренного обеда. На нее пытливо глазел молоденький бармен с бутылкой водки в руке. На шее у него болтались наушники, пластиковая подделка с надписью «Murshall», а цвет глаз растворился в полумраке.
– Тебе с малиной или с клубникой? – спросил он громко и улыбнулся.
При этом она была уверена, что не видела движения его губ.
– Держи, за счет заведения! Ведь все, что нам нужно, – это любовь!
Движения у бармена были дерганые, ломаные. Он танцевал вместе со всеми, но при этом умудрился налить в широкий бокал водку, добавить минералки, ягодного сиропа, листик мяты и много льда – и ничего не пролить.
Она почему-то знала, что нужно взять бокал и выпить. Бармен наблюдал, медленно пританцовывая. Напиток приятно охладил горло, боль в животе отступила. Она допила до дна, коротко кивнула в знак благодарности и попятилась обратно, в центр танцпола, где резонанс от колонок был особенно силен.
Снова потные тела сомкнулись со всех сторон. Ее потащило в танец, как прибрежной волной утаскивает в море. Минуту – а может, несколько часов – она кружилась вместе со всеми, стряхивая с себя боль, страх и воспоминания. Теперь больше не было прошлого, а было только настоящее, сотканное из музыки, которая проросла внутри ее тела, заполнила кровеносные сосуды, органы, заполнила человечка, который болтался в позе эмбриона у нее под сердцем.
Ритм хаоса совпал с ритмом ее сердца. Ноги онемели. Под мышками и между лопаток горело от пота. Затылок болел.
Она танцевала, танцевала, закрыв глаза, надев наушники, смешав мелодии.
Потом внезапно наступила пауза. Людям нужно было отдохнуть. Танцпол почти опустел, тяжелый ритм сменился тихими ненавязчивыми песенками. Она замерла на мгновение с вытянутыми к сверкающему шару руками, затем побрела к туалету, потому что вспомнила, что он существует.
В туалете приятно пахло, но было слишком светло. Заболело под веками. В наушниках Дэйв Грол солировал на электрогитаре, вбивая переборы ей в голову, и нашептывал сладкие слова и указания.
Не дело танцевать ночь напролет. Нужно идти дальше. Нужно двигаться. О да, моя малышка, движение – жизнь. Но проблема была еще и в том, что она не могла не танцевать.
Возле раковины стояла девица, на вид – лет шестнадцати. Приоткрыв рот, она размазывала по щекам какую-то липкую жидкость синего цвета. Светлые волосы девица собрала в хвост, обнажив розоватые уши, увешанные кольцами разных размеров.
Увидев эти уши, она поняла, что не сможет совладать с собой.
– Тебе чего? – Девица полуобернулась. – Хреново выглядишь, но за дозой надо в мужской туалет, налево. Здесь не дают.
Она не ответила, а просто прильнула к девице, как любовница к любовнику в пик страсти. Обвила пальцами ее голову, коснулась губами прекрасного уха и позволила музыке внутри себя пролиться изо рта в ушное отверстие. Иголки нот прорезали дорожки.
Она продолжала танцевать, выбивая каблуками рваный ритм.
