Проходит час. Может, больше. Они углубляются в нутро корабля, перебрасывая через голову землю, ил, сгнившее дерево, и за спиной растет сырая куча. Лопата Пенумбры вонзается в мягкие сгустки – грустные останки книг, подозревает он. Они темные и мокрые, сгнили, испорчены, но видны намеки на корешки.
Черная грязь брызжет ему на рубашку и брюки. Чем дальше они углубляются, тем страшнее вонь – вековая гниль наконец вышла на волю. У Пенумбры горят руки, а ноги промокли, и видно, что даже Корвина устал, но вдруг…
БУМ.
Лопата Пенумбры натыкается на что-то не мягкое и не испорченное. Он снова замахивается.
БУМ.
– Маркус, по-моему… – начинает он, но тот уже тут как тут, тоже машет лопатой.
Они находят контур твердого бумкающего предмета и откапывают, пока Корвине не удается применить лопату как рычаг. Он кряхтит, и из дыры на пол тоннеля с влажным
Пенумбра и Корвина смотрят друг на друга во все глаза.
Сундук немилосердно изъеден коррозией, вся поверхность пошла ржавыми бородавками и коричнево-зелеными потеками, но он, похоже, устоял. Крышку держит поразительно толстый замок.
– Отойди, – командует Корвина, повыше заносит лопату и обрушивает ее на замок, точно молнию гнева.
Толстый старый замок не ломается, а скорее крошится. Пенумбре кажется, что даже как бы с облегчением.
Потом они пешком уходят с площадки, Корвина несет сундук. Ночной сторож на Эмбаркадеро замечает их с той стороны гигантской дыры в земле. И кричит:
– Эй, вы! Что вы там делаете?
– Не останавливайся, – шепчет Корвина.
Перед ними ряд оранжевых конусов, а дальше тротуар, где парочки в пальто и шарфах торопливо шагают мимо и никто даже не смотрит в сторону этой ямы. Еще дальше в небо темной стеной уходит шоссе Эмбаркадеро, и по обеим сторонам в ночи со свистом, гудя и визжа тормозами, пролетают машины. Весь этот свет и шум как бальзам на душу после тоннеля.
Пенумбра поворачивается к сторожу и постукивает по своей каске:
– Заканчиваем кое-какую работенку! Сами знаете, как тут все.
И с этими словами они уходят за конусы на тротуар и на свободу.
Они овладели мастерством судьбы.
На сей раз Mo реально всех выгоняет. Волосатые бубнят и стонут, но он не сдается:
– Дальше по улице есть прекрасный книжный. Свет у них не горит, но не дайте себя обмануть… стучите. Зовите Лоренса.
Пенумбра расчищает широкий стол, и Корвина выкладывает добычу, содержимое сундука: семь томов, все сухие и невредимые, по одному закутанные в телячью кожу. Мо сгорает от любопытства. Да они все сгорают. Одно за другим они разворачивают свои сокровища.
– Мадригал! – восклицает Мо. А потом вопит еще громче: – Брито! Он же из первого поколения!
Одна из книг в кожаном переплете точь-в-точь похожа на магазинную книгу учета, только у здешней римская пятерка на корешке, а у найденной – единица. Мо крутит ее в руках.
– Первая книга учета, – выдыхает он. – Записи о наших самых первых клиентах. Ходят слухи, что в их числе был сам Марк Твен. И вскоре мы узнаем, правда ли это.
Корвина разворачивает один из последних томов и безмолвно передает его Пенумбре. Обложка тускло-серая, местами потерявшая цвет, как гусеница, выселенная из кокона. Простыми заглавными буквами на ней написано: «TECHNE TYCHEON». Пенумбра открывает книгу на первой странице.
На следующей странице то же самое.
Совершенно ничего не понятно.
Пенумбра видит, что пророчество тщательно зашифровано. И расстраивается. Ему уже встречались подобные книги: «Оккультная литература 337» как раз посвящалась кодам и шифрам. И «Tycheon», понимает он, будет той еще задачкой. Предстоит мучительная работа, которая займет годы.
Мо оптимистично улыбается:
– Если шифр есть, его можно взломать, мистер Пенумбра. Может, удастся заинтересовать мистера Федорова…
Пенумбра вздергивает голову:
– Вы это… о чем?
– Он у нас лучший спец по шифрам, – объясняет Мо. – С прошлыми томами он быстро расправился, так что если повезет…
– Но я везу книгу в Гальваник.
Слова Пенумбры повисают в воздухе. Корвина протягивает руку и решительно кладет ее на «Tycheon».
– Мистер Пенумбра, эта книга принадлежит нам, – говорит Мо. – Как и в тот день, когда затонул «Уильям Грей». И такой пустяк, как целое столетье захоронения, ничего не меняет.
Пенумбра качает головой:
