Крутые парни и второй пол полностью

В следующем абзаце характеристика Саидом Альбера Камю как жертвы его собственных империалистических замашек («Наблюдая за тем, как убегает Аль») написана в схожей манере, но во второй раз прием теряет остроту. И, если позитивно настроенные к Саиду рецензенты постоянно ссылаются на Остин как на неопровержимое доказательство его правоты, рецензенты, настроенные враждебно, ссылаются на пассажи об Остин с еще большей яростью, доказывая неправдоподобность аргументации, связывающей ее с преступлениями империализма[95]. Если, как это подразумевается Леонардом, голова Джейн Остин не только «симпатичная», но и «маленькая», то почему же она играет такую значительную роль в изобличении Саидом связи культуры и империализма? Во-первых, как замечает У. Дж. Т. Митчелл в своей статье для London Review of Books, Саид самостоятельно помещает Остин на первое место на скамье подозреваемых деятелей культуры[96]. Думаю, он лишь отчасти опирался на хронологию, рассуждая о том, что хронологию в своих утверждениях о том, что герои не только приключенческих романов вроде «Робинзона Крузо» (1719), но и романов о домоседах (начиная с Джейн Остин), подготовили почву для откровенно колониальных сочинений Киплинга и Конрада, появившихся в XIX веке[97]. Однако Митчелл предполагает еще одну причину повышенного внимания к Остин, которую Горр, Хоу и Леонард бессознательно воспроизводят. «Выбор „Мэнсфилд-парка“ (и самой Джейн Остин) в качестве первого литературного примера говорит о том, как именно Саид пытается поставить этот вопрос [связи литературы с колониализмом] для открытого обсуждения»[98]. Ведь именно из-за того, какой «маленькой» и незаметной кажется Остин, считает Митчелл, а также из-за ограниченности ее интересов наше внимание в конце концов обращается к проблеме разграбления Антигуа. Схожая логика разработана в знаменитой работе Ив Седжвик «Джейн Остин и мастурбирующая девушка» (1991). Сопоставляя описания секса в романе «Чувство и чувствительность» и памфлеты против онанизма XIX века, Седжвик играет на скандальном противоречии этого сочетания не хуже любого журналиста.

Несмотря на большое количество ревизионистских работ, ей посвященных, увязка чистосердечной Джейн с сексом, политикой и рабством по-прежнему может шокировать. Это говорит, во-первых, о том, насколько устойчива репутация Остин как праведницы, а во-вторых, о том, что эти дебаты между сторонниками «новой» Остин и защитниками «старой» будут продолжаться. Мне также удалось внести свой вклад в дискуссию о замечаниях, сделанных Эдвардом Саидом об Остин в его влиятельной книге. Для меня Остин – писательница, которую феминистские критики с огромными усилиями вырвали из ожесточенной драки, это противоречивая фигура, вовсе не такая уж «симпатичная» и совсем не «маленькая». У нее был куда более широкий кругозор, чем у усредненного персонажа, каким она предстает в «Культуре и империализме». У нее были независимые взгляды, в которых она отдавала себе отчет, она была дерзкой и вовсе не такой уж консервативной. Более того, я считаю, что использование Саидом Остин в качестве эмблемы империализма связано с гендерной логикой крутизны, характеризующей весь его проект в целом. Если для Тарантино женское начало ассоциируется с домашним уютом, а тот, в свою очередь, – с сюжетной банальностью, то для Саида в рамках его антиколониального подхода женственность связывается с беззаботной маской колониализма.