Излюбленное теоретиками аксиоматическое представление об Остин как о фигуре не от мира сего связано с ее тактичным нежеланием обращать внимание на исторические события. К. Д. Ливис была первой, кто заметил тенденцию ученых игнорировать социальное окружение Остин и галантно позволять ее изящным фразам свободно парить, будто бы они родились не в тяжком рутинном труде. После Ливис было предпринято множество попыток противостоять снисходительному мнению о том, что Остин, детализирующей все местечковое и поверхностное, не было никакого дела до глобальных конфликтов, войн и разнообразных общественных движений ее времени. Например, Клаудиа Джонсон (1988) бросила вызов устоявшейся критике Р. В. Чапмана, готового замечать у Остин сцены балов, но не подсвечивать все ее намеки на восстания рабов, и включила Остин в традицию политических романов, написанных женщинами[99]. Точка зрения Саида в «Культуре и империализме» является аналогичным примером исторического анализа. Он акцентирует внимание на политических аспектах, демонстративно упущенных Чапманом, и настаивает на соучастии «Мэнсфилд-парка» в конфликтах, связанных с рабством на Карибах. Впрочем, энергично защищая свою гипотезу о роли романа в поддержании заговоров империализма, Саид в результате начинает воспроизводить нарратив о пассивности автора в социальной сфере. В описании Саида Остин предстает наивной и самодовольной тетушкой Джейн, не имеющей политических взглядов и безразличной к тому, что сэр Томас Бертран использует рабский труд и доход с колонизированных земель, чтобы поддерживать порядок в доме.
Я допускаю, что характеристика Саидом ссылок Остин на Антигуа как бездумных соответствует его представлению о европейской культуре XIX века, и особенно об английских романистах как невольных, но последовательных пособниках в достижении целей империалистской политики. Саид признает, что от текстов можно получать и чисто литературное удовольствие, однако вслед за Д. А. Миллером и Франко Моретти он настаивает на том, что роман как жанр всегда стоял на консервативных позициях. Как утверждает Саид, роман был одним из главных медиумов, способствующих «консолидации мнения» о буквально неоспоримой праведности целей английского империализма. Таким образом, Остин не отличается от Теккерея или Диккенса в их внутренней преданности официальному европоцентризму. В то же самое время интерпретация Саидом образа Остин во многом основывается на распространенном мифе о ее «женской» близорукости. Начать с анализа Остин, как я уже сказала, выгодно: это все равно что сразу схватить читателя за грудки. Однако я считаю, что расчет здесь сделан также на то, чтобы расположить нас пикировкой с писательницей, описанной успокаивающе знакомым способом. Подобная репрезентация Остин укоренена в традиционалистских исследованиях и, кроме того, подкрепляется весьма избирательным анализом. В последующих главах анализ «Аиды» заботливо вплетен в контекст сочинений Верди, а «Ким» – в контекст сочинений Киплинга. Однако утверждение Саида о том, что «Мэнсфилд-парк» «тщательно определяет социально-моральные ценности, лежащие в основе и других ее романов»[100], остается бездоказательным, так как роман фактически изолирован от остального творчества Остин. Однако если бы Саид сравнил сэра Томаса Бертрама, например, с весьма несовершенными, вечно от чего-то бегущими фигурами отцов из «Нортенгерского аббатства» и «Доводов рассудка», он бы поразмыслил лишний раз перед тем, как утверждать, что Остин оправдывает хозяина Мэнсфилд-парка. По правде говоря, даже выбранный им текст Саид читает наискосок. Ссылки Остин на Антигуа (и Индию) используются не глядя, хотя Саид продолжает настаивать на важности тщательного анализа. Марию Бертрам он ошибочно называет «Лидией», вероятно, путая ее с Лидией Беннет из «Гордости и предубеждения». И это только некоторые из признаков того, что «Мэнсфилд-парк» во всей его неоднозначности – включая то, что я называю «моральной неоднозначностью», – был принесен в жертву Саидом, желающим представить Остин как «Экспонат № 1» в деле сговора культуры с империей.
