Уверенность в последовательности негативных суждений здесь нарушается примирительным «если», допускающим эпизодическое отсутствие добросердечности и в Мэнсфилде. Затем следует неубедительная метафора о «капле в море», призванная представить жестокость тетушки Норрис как нечто незначительное. Банальность сравнения особенно бросается в глаза, если обратить внимание на то, что оно используется самой Фанни, а не рассказчиком. Таким образом, Остин занимает критическую дистанцию по отношению к своему персонажу.
Но даже если бы мы не стали подробно останавливаться на этом фрагменте, нам бы понадобилось просто-напросто сопоставить его с предыдущими страницами, чтобы убедиться в том, насколько он неправдоподобен. Мэнсфилд, каким он предстал перед нами до этого, был полон раздоров, ревности и бесчувственности. И Фанни сама чаще всего становилась их жертвой, хотя она, по замыслу Остин, зачастую неспособна установить причину своих страданий. Фанни, подобно многим критикам, подчеркивавшим ее пассивность, также совершенно неспособна понять свою ключевую роль в поколенческих конфликтах и сексуальной ревности, поглощающих Мэнсфилд. В конце концов Фанни изгоняется за прямое неподчинение патриарху Мэнсфилда, не принявшему ее запретную страсть к ее кузену Эдмунду. Я согласна с Йезелл в том, что Портсмут – хаотичный, многолюдный, липкий и пропитанный алкоголем городишко, переполненный стереотипными бедняками. Однако все это лишь помогает понять куда более глубокий беспорядок в лицемерном Мэнсфилде. В Портсмуте две сестры ссорятся из-за серебряной ложки. В Мэнсфилде же они ведут молчаливую борьбу за Генри Кроуфорда, подобную борьбе Мэри и Фанни за Эдмунда. Портсмут грязен. Мэнсфилд же вульгарен. Патриарх Портсмута напивается, ругается и игнорирует своих дочерей. Патриарх Мэнсфилда запугивает, эксплуатирует и также игнорирует своих дочерей. В Портсмуте шумно. Величайшее же коварство Мэнсфилда – в его преступном молчании.
Саид пишет: «Джейн Остин воспринимает легитимность заморских владений сэра Томаса Бертрама как естественное продолжение спокойствия, порядка красот Мэнсфилд-парка, одно поместье, центральное, обусловливает экономически вспомогательную роль другого поместья, периферийного»[104]. Однако эта гипотеза во многом опровергается самой Остин, критикующей моральный кризис, скрывающийся за красотами Мэнсфилда, размывая тем самым нормативную классовую оппозицию между Мэнсфилдом и Портсмутом. То, что для Саида является оправданием «центральным поместьем» «периферийного», мне видится свидетельством нечестности Мэнсфилда, ставящим под сомнение этичность его авторитета как дома, так и за границей. Это правда, что Остин в конце концов дает Мэнсфилду и некоторым его нечистым на руку жителям право на искупление, и в этом смысле она действительно поддерживает господство британских завоевателей. Однако, что чрезвычайно важно, она отказывает своей героине в возможности стать следующей госпожой Мэнсфилда, хотя болезнь Тома Бертрама делает шансы Эдмунда стать наследником выше. Решение Тома временно поселить Эдмунда и Фанни в Торнтон-Лейси, а затем не в самом Мэнсфилде, а в соседнем доме пастора показывает, что Остин хотела, особенно в концовке, дистанцироваться от Мэнсфилда и показать некоторое презрение к его ценностям. Собственно, делая младшего сына главным героем, а старшего – вырожденцем, она дает пощечину традиционным родовым представлениям. Следовательно, Саид допускает неточность, когда называет Фанни наследницей Мэнсфилда[105]. Фактически Остин демонстративно показывает недовольство центральным местом Мэнсфилда в сердце Фанни и потому поселяет ее на периферию поместья.
