Работорговля – это удачная метафора домашней тирании, частным случаем которой является импорт и экспорт Фанни Прайс[107]. Подобный прием стал возможен за счет слияния во времена Остин аболиционистского дискурса с феминистским. И Остин, как это уже утверждали некоторые исследователи, осуждает рабство как преступление против морали. Более поздние авторы, например Шарлотта Бронте, еще активней использовали метафору рабства для изобличения классового и гендерного неравенства среди высшего класса, но отличным примером может послужить и следующий роман самой Остин «Эмма» (1815)[108]. В хорошо известном пассаже (удивительным образом не отмеченном в «Культуре и империализме») Джейн Фейрфакс сравнивает превращение британских женщин в «гувернанток» с превращением африканцев в «товар», намекая на то, что торговля «человеческим разумом» ничем не лучше, чем торговля «человеческой плотью»[109]. С феминисткой точки зрения кажется абсолютно очевидным, что в тексте «Мэнсфилд-парка» тема рабства функционирует схожим образом – не как предмет тайного согласия между Остин и сэром Томасом, а, напротив, как повод для Остин представить очевидной сущностную порочность в отношениях сэра Томаса с окружающими. Все это не значит, что «Мэнсфилд-парк» проявляет значительный интерес к делам в Антигуа и ее народу. И я согласна с Саидом в том, что эта тема постоянно опускается и находится в строгом подчинении к происходящему в Англии. Метод империализма заключается в эксплуатации символического капитала рабства и игнорировании рабов, их страданий и попыток сопротивления, определяющих их историческую субъектность. Так или иначе, в качестве символа тема рабства в «Мэнсфилд-парке» куда менее поверхностная и эпизодическая, чем предполагает Саид. Кроме того, рабство представлено в книге идеологически неоднозначно. Как это было принято во всем Новом Свете, эта тема акцентирована не столь отчетливо. Однако Остин объединяет африканских рабов и английских женщин как категории, потенциально готовые бунтовать против общества.
Саид четко дает понять, что определяющим аффектом колониализма для него является высокомерие. Я уже писала о том, что отношение Остин к колониализму было неоднозначным хотя бы потому, что она выражала свой протест от имени таких же женщин, как она сама. Как дополнение к вышесказанному я бы хотела кратко рассмотреть те фрагменты, где Остин высказывает мнение о высокомерии как мировоззрении. В качестве примера можно взять размышления по поводу захвата жилого пространства в «Доводах рассудка». Сэр Уолтер Эллиот и его дочь Элизабет не способны видеть дальше клочка земли, на котором они обитают, как будто его очертания и горизонты и интриги вокруг него – это единственное, что есть в мире. И тут читатель Саида уже интуитивно чувствует, что все готово для имперского завоевания: такие люди способны пойти на чужие территории лишь для того, чтобы обесценить взгляды других народов. Энн Эллиот в противоположность им описывается как «пустое место рядом с ее отцом или сестрой: ее слово не имело веса; ее интересы никогда не учитывались. Она была всего лишь Энн»[112]. Чтобы наконец перестать чувствовать себя ненужной и испытать отвращение к солипсизму своих родственников, Энн понадобилось отправиться в далекое путешествие.
Энн и без этого визита в Апперкросс прекрасно знала, что стоит попасть из одного круга в другой, пусть всего и в трех милях от прежнего, и там найдешь ты совсем иной разговор, иные понятия и нравы. Всякий раз, попадая сюда, она дивилась и желала, чтобы и прочие Эллиоты имели случай убедиться в том, как мало здесь важны те самые обстоятельства, какие в Киллинче считают занимательными для всего света; однако она призналась себе в том, что ей весьма полезен был другой урок: она научилась понимать, сколь мало значим мы за пределами своего круга[113].
