С точки зрения экофеминизма или просто женщины, напротив, мать-Земля в этой рекламе не столько угрожает женщинам, сколько приглашает их идентифицироваться с ней, отказавшись от пенетрирования себя высокотехнологичными одноразовыми прокладками/тампонами. («Матушка Земля больше не будет это терпеть… Тампоны – это сексуальное домогательство и насилие над Землей… Не используйте их!»). А то, что Росс называет принуждением, может быть прочитано и как призыв сопротивляться. Там, где он видит самоотречение, можно найти самоутверждение, особенно телесного/сексуального характера, учитывая, какая атмосфера секретности и отвращения окружает менструацию. Послание женщинам «преодолейте табу» с точки зрения Росса звучит как «лишайте себя всего ради верности экологии, или мать-Земля вас накажет». Скорее, это что-то вроде: «Восстаньте, дочери мои, и сопротивляйтесь мифу о том, что ваши тела Неудобны и Табуированы. Ваши менструальные выделения вовсе не грязные, а чистые, прекрасные и естественные, как мои собственные бурные реки». Так что в контексте экофеминизма эти строки далеки от давления на совесть – напротив, реклама предлагает свободу от стыда. Протестуя против загрязнения окружающей среды, она также пересматривает взгляд на женское тело как на грязное. Эссенциализируя связь женщин с природой, реклама опровергает взгляд на женское тело как на нечто неестественное и склонное к периодическим отклонениям. В части предыдущей главы «Эко-женщина» Росс хоть и несколько двусмысленно, но показывает, что он способен разглядеть и оценить по достоинству экофеминистскую логику чествования «матушки-Земли» как могущественной и дикой силы, которую старалась укротить наука[215]. И все-таки, когда речь заходит о «переработке менструального белья», Росс не только принимает антипуританские чествования женского тела за пуританские, но и, сам того не замечая, возмущается «принудительному» приписыванию феминистками Земле материнской силы.
Как я уже упоминала ранее, в работах Росса раскол между негативной «буржуазной» женщиной, искореняющей грязь и похоть везде, где их может отыскать, и позитивным «пролетарием»-мужчиной, чья вульгарность и сладострастие помогают ему вести подрывную деятельность, иногда осмысляется как раскол поколений и семейная борьба между все контролирующей матерью и сыном-бунтарем. Полиция окружающей среды носит значки, выданные матерью-Землей, в то время как неповиновение заключается в сквернословии молодежных культур вроде гангста-рэпа, доминирующее положение в которых занимают мужчины. Поколенческий контекст и вправду имеет особенное значения для Росса. Так, например, в главе «Эко-мужчина появился из эко-женщины» книги «Чикаго» есть следующее, ничем не подкрепленное суждение: «Большинство социальных теоретиков связывают происхождение статусной иерархии в племенных сообществах с внутренней напряженностью, обусловленной главенством старших. Другими словами, мужчины и женщины управляли другими мужчинами и женщинами, пользуясь геронтократической привилегией, еще до того, как мужчины стали помыкать женщинами посредством полового разделения труда»[216]. Тут мы могли бы спросить: «Зачем Россу представлять дело так, чтобы угнетенной оказывалась молодежь, а не женщины?». Вполне вероятно, что для того, чтобы создать базис для многих работ, в которых популярные молодежные культуры раз за разом служат источником вдохновения и политическим инструментом. Кроме того, как я уже писала, для Росса диссидентские молодежные движения почти всегда ориентированы на мужчин, в то время как женщины (за редким исключением) изображаются в роли «старших», склонных к авторитарному поведению и вечно грозящих наказанием. Все это говорит о том, что политическая заинтересованность Росса в молодых мужчинах, его романтизация «плохих парней», судя по всему, неотделимы от представления о материнстве как тирании.
