И тут на сцене появляется мать Росса. Странный, но от того еще более иллюстративный момент: эта эксцентричная и старомодная дама произносит шотландскую поговорку в тот момент, когда Росс пытается разобраться в своем противоречивом отношении к проблеме мужчин в феминизме. «Есть те самые, и есть такие, как они» – цитирует Росс свою мать[222]. Однако, если мы ожидали почтительности к народной мудрости женщины из низшего класса, Росс, напротив, приводит ее любимую сентенцию как иллюстрацию крайне опасного заблуждения. И хотя по замыслу Росса эти слова критикуют вседозволенность высшего общества, тем не менее реплика его матери «нормализует» классовую иерархию. По его словам, подобные высказывания «содержат противоречия, фактически санкционирующие социальное неравенство и даже расширяющие его, в своих попытках искоренить даже попытки восстановить справедливость»[223]. Из всего этого мы должны сделать вывод, что феминизм – в той мере, в какой он разделяет с матерью Росса непринятие социальных отношений, различающих «тех» и «таких, как они», – не просто эссенциалистский концепт. Он также дидактичен и является редукционистским, особенно в материнской манере – благонамеренный, но жесткий; склонный бесконечно повторять набор дряхлых аксиом; пребывающий в наивном неведении о настоящей, суровой и сложной жизни; являющийся, к сожалению, соучастником ошибок, которые бы он мог исправить.
В противоположность этой материнской версии феминизма в «Нет вопросов…» Росс прежде всего позиционирует себя
Подчеркивая поколенческие различия среди мужчин-феминистов, Росс отделяет себя от тех мужчин старшего возраста, «чья личная интеллектуальная история включает продолжительную дофеминистскую фазу»[225]. В противоположность им Росс вырос вместе с феминизмом и принимал его «фактологию» как нечто само собой разумеющееся[226], то есть он не стал феминистом, а, видимо, родился таковым. Я считаю, что в этом фрагменте Росс пытается утвердить свою феминистскую репутацию, подчеркивая, что для него феминизм всегда стоял на первом месте. Однако общепринятая теория мужского развития утверждает, что первичная идентификация с могущественным женским началом становится в какой-то момент болезненной для мальчиков, после чего они отвергают ее, предпочитая идентификацию с маскулинностью. Таким образом, в контексте мужского интеллектуального становления оказывается, что в работах Росса противоречия с феминизмом возникают не вопреки тому, что он проникся его идеями слишком рано, а именно поэтому. Росс является воплощением того, что я подразумеваю под «крутизной», поскольку его политика воспроизводит маскулинную чувственную структуру, в которой бунтарь нуждается в матери, чтобы бросить ей вызов, а эта мать, в свою очередь, отождествляется с феминизмом.
Я хотела бы прояснить, что мои замечания об интеллектуальном развитии Росса претендуют на нечто большее, чем просто биографические данные. Миф, который Росс создает в своих текстах, интересует меня больше, чем подлинные факты его биографии. Так, например, Россу действительно было около двенадцати лет в 1968 году, когда движение за права женщин заявило о себе в международных СМИ. Мне тогда было столько же, и я запомнила вторую волну феминизма как «событие», изменившее всю культуру, а не просто как «факт» из юности. Меня больше интересует, что Росс ощущал себя слишком юным, чтобы помнить о заре феминизма. Поэтому он рассматривает феминизм не как друга, взрослеющего вместе с ним, а скорее как уже старшего родственника, даже родителя, а именно мать. Я хотела бы подробнее остановиться на семейной истории Росса, которую он сам представил как часть своего интеллектуального становления в интервью
