Угнетение мальчиков женщинами не является, как мне кажется, политической парадигмой нашего времени. Зато как парадигма мышления современного мужчины, напротив, этот образ может быть показательным. В оставшейся части главы я прокомментирую постоянные попытки Росса дистанцироваться от феминизма как вектора развития современного западного культурного нарратива, что напоминает потребность сыновей выйти из-под влияния первичных материнских фигур. В качестве образца я возьму «Демонстрируя сексуальное различие» и «О тишине не может быть речи» – две статьи, вошедшие в известны сборник «Мужчины в феминизме» (1987) под редакцией Элис Жардин и Пола Смита. «Демонстрируя…» тогда часто критиковали за нападки на радикальный феминизм за «эссенциалистский» язык, за теоретическую неоригинальность и политическую сомнительность[218]. Еще больше меня беспокоит тот факт, что как «Демонстрируя…», так и «О тишине…» подходят к проблеме «мужчин в феминизме» с точки зрения судебных драм: дела Джека Потрошителя и нидерландского феминистского фильма «Тишина вокруг Кристины М.», рассказывающего о суде над тремя женщинами, убившими мужчину. Росс шутливо замечает, что его зацикленность на «судебных процессах, защитах, судебном преследовании и т. д.» в данном случае является «ничем иным, как симптомом типично мужской тяги к сутяжничеству»[219]. С моей же точки зрения, это скорее продукт типичного мужского стыда и стратегии самозащиты, стремительно переходящей в контратаку. И, хотя Росс начинает с отрицания универсальности мужского насилия, заканчивает он тем, что имплицитно приписывает стратегию применения силы женщинам, а не мужчинам.
Чувства Росса по поводу феминизма в этих статьях напоминают мне переживания мужчин, реагирующих на случаи сексуального харассмента обеспокоенностью по поводу того, что они сами становятся уязвимыми для ложных обвинений. В результате настоящая динамика властных отношений меняется на противоположную. На формальном уровне Росс осуществляет такую подмену, начав в своем первом эссе с разбора образа Джека Потрошителя и продолжив разбором «Тишины вокруг Кристины М.» во втором эссе. Получается, что мужчина, которого судят за убийства, замещается тремя подсудимыми женщинами. «Тишина вокруг Кристины М.» – блестящий и действительно сильный фильм (имеющий в феминистских кругах культовый статус), оправдывающий трех женщин, определяя совершенное ими насилие как логичный и даже уместный ответ на рутинную жестокость. В «О тишине не может быть речи» Росс уже в заголовке решительно отметает подобную точку зрения и затем долго жалуется на то, что история феминистского возмездия в фильме легитимизует насилие над мужчинами и, более того, действует на нервы выбранными «выразительным средствами»[217]. Разумеется, подобные вымышленные нарративы продолжаются не в реальности, а скорее в области драматургии (Росс прекрасно сознает это, когда говорит о жестком порно или рэпе об убийстве копов), однако в своем эссе он предпочитает истерически отрицать право «Тишины вокруг Кристины М.» простить женщинам непредумышленное убийство.
Таким образом, в эссе «О тишине не может быть речи» Росс с удвоенными силами после работы «Демонстрируя сексуальное различие» пытается оправдать мужское доминирование, делая выпады против «эссенциализма». Кроме того, упрекнув женщин за их фантазии о мести, далее он обвиняет феминизм в директивной кровожадности. В конце концов Росс решает, что его выбор судебной темы обусловлен не столько его мужской тягой к сутяжничеству, сколько тем, что «попытка обсудить стандарты мужского феминизма… неизбежно [ведет] к размышлениям о стандартах самих по себе и том, в каких непростых отношениях стандарты сексуальной политики находятся с актуальным законодательством»[220]. Я вижу в этом очередную попытку ненавязчиво связать феминизм с принудительностью. Так же как и в случае антипорнографических феминисток и экофеминисток, «сексуальная политика» является для Росса категориальным выражением его представлений о «корректности», запретах и даже сотрудничестве с «актуальным законодательством». Осудив феминизм за процесс об убийстве, в этой последней фразе Росс дает ему новую роль прокурора, блюстителя закона, сторонника государственной власти[221], еще более отрицательную с точки зрения левого гангстера.
