Образцовый пример постмодернистского письма и постструктуралистской критики Гейтс приводит в последней главе книги, посвященной «Мамбо Джамбо» Рида. После «означивающей» в расовом ключе интерпретации Херстон, Райта и Эллисона отзыв о «Мамбо Джамбо» оказывается компендиумом известных постмодернистских достоинств. В романе присутствуют игра, саморефлексия, пародия, деконструкция, пастиши, двойничество. Гейтс также комментирует сам процесс письма, отрицает законченность, прославляет индетерминизм и тому подобное[282]. Опубликованный в 1972 году третий роман Рида располагает к подобному прочтению. Чего, однако, нельзя сказать о книге «Повествование о жизни Фредерика Дугласа, американского раба, написанного им самим» (1845). Как и «Стихотворения» Уиттли, в момент публикации «Повествование» рассматривалось как социальный эксперимент в области способностей «черного ума»[283]. И тем не менее на протяжении двух глав Гейтс вместо того, чтобы обсуждать его социологическую рецепцию, ухитряется включить его в магистральный постструктуралистский проект «Фигур»[284].
Так, например, в части «Бинарные оппозиции в первой главе „Повествования о жизни“», «сложноорганизованный стиль Дугласа – и иронические инверсии, столь характерные для его текста, – зачастую формируют в романе совершенно произвольные и свободные отношения между описанием и смыслом, между означающим и означаемым, между знаком и референтом»[295]. Помимо того, что он расшатывает такие ключевые оппозиции, как рациональное/иррациональное, человеческое/животное, рабское/господское, Дуглас заслуживает уважения за «первое в истории очерчивание черного герменевтического цикла»[296] – за то, что он заподозрил, что «не только лишь смыслы формируют культуру, но также и метод означивания знаков… то,
Во второй главе о Дугласе, «Фредерик Дуглас и язык самости», Гейтс снова пишет не о политических, а о литературных стратегиях и достоинствах текста, акцентируя внимание на письме, а не на человеке, или, как бы сказали постструктуралисты, на письме как человеке. «Он был репрезентативным человеком, потому что он был человеком Риторики, черным мастером словесных искусств»[298], – восхищенно пишет Гейтс о Дугласе. Утверждая, что биографам еще только предстоит раскрыть сложную личность писателя, он заключает: «Критикам еще не знаком Фредерик Дуглас как трехмерная личность; сейчас он скорее является риторической стратегией, открытой системой тропов и риторических фигур»[299]. Следует отметить, что через всю эту главу Гейтс тянет эмпирическую линию в старомодном желании изложить все факты и понять, каким же Дуглас был на самом деле, чтобы воссоздать его «трехмерным» во плоти. Эссе открывается с описания отчаянных попыток Дугласа установить дату собственного рождения[300], а заканчивается воздаянием историку Джону Блэссингейму, который не только проанализировал «голос» оратора, но и установил его дату рождения. Однажды, как надеется Гейтс, биографам наконец-то удастся показать нам и истинное «лицо» писателя. Несмотря на все эти спорные рассуждения, главной целью раздела является показать, что три совершенно различные автобиографии Дугласа (1845, 1855, 1881) необходимо рассматривать как сознательную практику хитроумного самосозидания посредством языка[301].
