По мнению Гейтса, хотя Дуглас и стремился предстать перед публикой сразу как сформировавшаяся личность (чему поверили и многие биографы), то, что он написал несколько текстов, и то, как в них менялись образы (например родителей Дугласа), опровергает идею эпохи Просвещения о предопределенной «единой и последовательной субъектности»[302]. Еще более важно для меня здесь то, что, пусть Дуглас не меньше, чем Уиттли, был захвачен дискурсом об «образовательной деятельности» в чернокожем сообществе, этот факт используется Гейтсом как мост не к старой «социологической» критике, а, напротив, к новой «теоретической» парадигме, которой он и отдает предпочтение. «Короче говоря», отмечает Гейтс, «рабы могли описать себя только посредством языка. Иронично, но подобное представление о людях как субъектах и языке… эта идея лежит в основе инноваций постструктуралистского анализа в современной литературной теории»[303]. Гейтс не очерчивает прямо связь между постструктурализмом, обнаруженным им в дебатах о черной образованности, и самим творчеством Дугласа, однако само соседство этих «теорий» в его эссе делает их взаимодополняющими. Или, если называть вещи своими именами, в главах Гейтса о Дугласе все дороги ведут к Деррида. В результате та же история рецепции, которая объявляет Уиттли корнем всего, что не так в афроамериканской критике, в данном случае подтверждает связь Дугласа со всем, что теоретически правильно в середине 1980-х годов.
Сразу за этой главой о Дугласе, в которой Гейтс со всем упорством добивается вожделенной «смерти» автора, нелепым образом следует глава, посвященная его воскрешению. На примере части, посвященной «Нашей ниг» Харриет Э. Уилсон, становится очевидным стремление Гейтса спроецировать на женщин-писательниц остаточный эссенциализм. Впрочем, необходимо отметить, что Гейтс уделяет куда больше внимания смыслу и формальным достоинствам этого текста, чем в случае со «Стихотворениями» Уиттли. Он пишет об общей связи романа с сентиментальной прозой белых женщин и романами о расе, написанными черными мужчинами, отмечая его оригинальность[304]. Он также восхищается смелой иронией в названии книги[305] и даже, обсуждая связь «Нашей ниг» с «Молль Флендерс» Даниэля Дефо, называет Уилсон «наиболее выдающейся и искусной чернокожей писательницей девятнадцатого века». Несмотря на то, что чернокожие писатели этого периода больше известны своими историями о рабстве, чем романами, эти дифирамбы, похоже, отражают его восхищение Уилсон как художником. Однако я собираюсь доказать, что там, где Гейтс прославляет Фредерика Дугласа как «репрезентативного человека и человека риторики», Харриет Уилсон для него остается не риторической женщиной, а женщиной истории[306].
Ведь, несмотря на все упомянутые интригующие формальные изыски, Гейтс так и не подтверждает их усердным и внимательным анализом. Вместо этого он пробегает через «ключевые этапы развития сюжета»[307], добавляя попутно немного подробностей[308], и, наконец, заканчивает несколькими обобщенными и до странного поверхностными наблюдениями: «предательство доброй воли» является «лейтмотивом» «Нашей ниг», а его героиня воплощает собой «метафору отчуждения»[309]. Подобные клише вряд ли могут послужить хорошей рекламой тщательному критическому анализу, и, как выясняется, Гейтс и не ставил себе такой цели. Вместо этого он сосредотачивается на, по его мнению, чрезвычайно близкой связи между «романом» Уилсон и ее «биографией». И, хотя в названии главы и в других местах он называет их двумя «параллельными дискурсивными вселенными», в ходе его рассуждений эти системы-близнецы становятся обыденными и оседают в теоретически устаревших категориях «творчества» и «жизни» Уилсон. Гейтс говорит о них не так, как будто они параллельны друг другу, а так, будто первое настолько приближено ко второму, что между ними уже нет значительной разницы. Таким образом, «элементарные факты» жизни Уилсон между 1850 и 1860 годами оказываются «представлены с несущественными корректировками в ее автобиографическом романе „Наша ниг“[310]. Как утверждает Гейтс, в последней части своего романа Уилсон особенно точно описывает „собственный опыт любви и предательства“[311]. И даже тот самый „лейтмотив“ оказывается немедленно (хотя и не самым логичным способом) связан с куда более энергичной аргументацией о „правдивости“: „Возможно по той причине, что выдумка так близко отражает непосредственный опыт Уилсон, „Наша ниг“ – это роман, рассказывающий ни больше ни меньше как об измене устоявшимся формам доверия и веры“[312].
