Определяя „опыт“ как нечто „очевидное“ и с такой тщательностью опираясь на „биографию“ Уилсон (противопоставленную „жизни“), Гейтс ссылается на постструктуралистское понимание истории как нарратива. Тем не менее из приведенных выше цитат ясно, что Гейтс желает в первую очередь представить переживания, изложенные в „Нашей ниг“, как „реальные“. Это предположение подтверждается обширной схемой в конце главы, в которой события романа сопоставляются с фактами биографии Уилсон, которые Гейтсу удалось восстановить[313]. И, хотя история ранних лет Уилсон покрыта мраком, примерно с 1850 года (когда ей было двадцать два года) степень соответствия между содержанием столбца, посвященного одноименной героине романа, и столбцом Харриет Уилсон оказывается весьма высокой. Будет весьма показательно сравнить этот прием с использованным в „Фигурах“. Мы снова видим таблицу из двух столбцов, в первом из которых сюжет „Мамбо Джамбо“ передается как сложная серия „загадок внутри загадок“, а во втором находятся комментарии Гейтса о нарративной функции каждой загадки и о том, разрешается она или нет[314]. Предваряя эту вторую таблицу, Гейтс замечает, что краткое описание „фабулы“ „Мамбо Джамбо“, данное им, или „история“ (порядок событий исходя из их „реальной“ последовательности») сами по себе «вводят в заблуждение»[315]. Более важным для нас, читателей, является
В данном случае мы снова имеем дело с известным формалистским различением «истории» и «сюжета». По словам Гейтса, противопоставление «репрезентированной реальности» и «способа повествования, литературных условностей и приемов, используемых для репрезентации»[316] – функционирует как еще одна итерация формообразующей оппозиции в «Фигурах» между текстами, которые можно прочитывать через простые референции к политическим реалиям, или «истории», и текстами, самоценными в их денатурализации риторических стратегий, или «сюжетности». Симпатии автора «Фигур», разумеется, принадлежат последней стороне, и эта глава чествует Рида как непревзойденного мастера текстологических хитросплетений. Уилсон же, напротив, хоть и получила должное за иронию, все-таки отождествляется с прямолинейным, реалистическим «сюжетом», развивающимся в «Нашей ниг» «последовательно» и, более того, как утверждает Гейтс, в значительной степени совпадающим с биографией автора. В то время как Рид, создавая сюжет в сюжете, пародирует афроамериканский реализм, изображает процесс чтения и восприятия текстов как аллегорию[317], Уилсон, рассказывающая историю своей жизни, мало похожа на свободного художника, так как она слабо «прорабатывает» нарратив, а ее текст едва ли осознает себя таковым. Короче говоря, работу Рида Гейтс преподносит как эстетскую, работа же Уилсон для него является продолжением истории автора. В результате, хотя эссе о Уилсон написано с пристальным вниманием к ней, в контексте постструктуралистской направленности «Фигур» оно обесценивает сам роман как литературный феномен.
Будучи скорее историком, чем постструктуралистом, я сама считаю, что никогда нельзя забывать о социальном положении писателя и материальных условиях его жизни. Однако это вовсе не то же самое, что анализировать жизнь Уилсон, опираясь на текст ее романа, независимо от того, имеются ли доказательства того, что она использовала свой опыт при его написании. Пренебрежение к медиаторской роли текста тем более удивительно, учитывая теоретическую базу, применяемую Гейтсом в его книге. Сводя «Нашу ниг» к буквальной транскрипции жизни Уилсон, он не только преуменьшает ее творческие способности, но и действует наперекор постструктуралистским аксиомам о том, что «истории жизни» и «жизнь» сама по себе должны восприниматься как вымысел. Что же могло побудить Гейтса таким образом отступиться от генеральной линии «Фигур»? Возможно, он сделал это, потому что настоящим протагонистом в этой главе является не Уилсон и не ее героиня, а сам Гейтс в роли историка и детектива. С самого начала главы мы погружаемся не в драму женщины из XIX века, а в историю чернокожего мужчины из ХХ-го, «разглядывающего полки университетского книжного магазина на Манхэттене в мае 1981 года». Наткнувшись на томик «Нашей ниг», он сумел наконец найти подтверждение своим догадкам, что книга была написана, как и утверждалось ранее, чернокожей женщиной[318]. Задокументировав ее личность, Гейтс сумел представить Уилсон как «первую афроамериканскую женщину, опубликовавшую роман на английском языке», и продлить литературную традицию черных женщин более чем на тридцать лет[319]. События ее жизни отчасти затмевают формальные особенности ее письма, поскольку статус первой черной романистки Америки, громко провозглашенный Гейтсом, оказывается важнее.
