В гостиной на Брук-стрит молодые люди, преодолев момент изначальной неловкости, который для обоих был очевиден, смогли все же испытать облегчение. Неловкость эта, связанная для него с чувством ответственности, отступила, и он вновь увидел прежнюю юную американку – именно ее типичность в свое время привлекла его к Милли, потому что это свойство включало способность к простоте и естественности общения. Стала бы она усложненной и трудной, если бы влилась в новое для нее европейское общество? После ужина у миссис Лаудер и разговора с Кейт он склонен был ожидать такого поворота. Но сегодняшняя Милли Тил не проявила ни малейшей сложности, на взгляд Деншера, равно как не была она сложной в тот день в Национальной галерее, когда пригласила их с Кейт на обед и весело болтала с ними; он пришел к выводу, что все эти сложности для нее избыточны. Предлог для визита он и сам нашел без труда: благодаря их прежнему приятному знакомству и счастливой внезапной встрече он встревожился, услышав за ужином, что ей нездоровится. Милли не скрывала радости при его появлении. Было еще довольно раннее время, вскоре после ланча, то есть и не слишком ранее; это позволило бы ей ограничиться коротким разговором и найти повод попрощаться, сославшись на дела, если бы она сочла его визит неуместным. С другой стороны, он мог рассчитывать, что в это время она еще дома. После разговора с Кейт и намека миссис Стрингем он предполагал, что она будет ждать его. Он даже позволил себе тщеславную мысль, что она осталась в этот день дома ради него, и это было приятно. Однако он постарался не показывать этого настроения. Она продемонстрировала легкое удивление – как знак вежливости, но не стала слишком усердствовать с этим; так что они могли не обсуждать далее причины встречи, а просто общаться. Когда он вошел, она сидела за столом – вероятно, перед его приходом писала письмо; первые пару минут она была немного рассеянной – он подумал, что ее мысли еще были отчасти связаны с прежним занятием. Но, возможно, это была попытка показать, что она не намерена чрезмерно увлекаться им, слишком открыто устремляться к общению. Неопределенность намерений часто помогает сближению, заставляя осознавать сам факт отношений между людьми. Она позволила ему упомянуть о встрече с ее компаньонкой накануне на Ланкастер-гейт, но отмахнулась от обсуждения деталей застольного разговора. Ей не хотелось говорить с ним ни о ком другом, только о нем, о его появлении. Кейт сказала, что она слишком горда, чтобы принимать жалость, и яростно застенчива, что заставляет ее бережно хранить личные тайны; теперь он вспомнил об этом. На вопрос о вчерашнем нездоровье она торопливо ответила: «О, пустяки, я в порядке, благодарю!» – позволив ему с облегчением закрыть тему. Он пришел сюда, побуждаемый сочувствием, и именно сочувствие он испытывал к ней в первые минуты визита. Но как можно было испытывать сочувствие к девушке, которая категорически не желала его принимать? Он испытал облегчение, затем иронию, затем внезапное уважение к ней. Неожиданно для себя он понял, что по отношению к ней нужны иные чувства, совсем не жалость и не сочувствие. Ему показалось, что это она испытывает к нему определенную жалость на грани нежности. И в этом было достоинство, честь и самообладание.
