Вопрос, поставленный перед ним Кейт, оказался вытеснен другим, спонтанным. Очевидно, что этот новый вопрос рождался непосредственно из факта ее благого заблуждения и тщетной милости; он вынужден был спросить себя, чего на самом деле желал и куда мог зайти. Если он был заинтересован в общении с ней, то в силу своего несчастья; если он был несчастлив, то из-за страсти к Кейт, не находившей выхода; если Кейт была безразлична, то лишь потому, что сознательно и добровольно уступала его Милли. Четверть часа наедине с молодой американкой показала ему, с какой радостью принимала она то, что предоставила ей Кейт; та незримо присутствовала в этой гостиной, словно наблюдая за плодами своих трудов. И плоды эти он наблюдал теперь в поведении бедняжки Милли. Поскольку сам факт, что он не был любим, оставался ложью, его не покидало напряжение, и фигура возлюбленной была перед его мысленным взором; ему было странно отвечать на прямоту и непосредственность Милли. Ему хотелось быть щепетильным, он силился понять, что делает сейчас. Если бы не это ощущение внутренней фальши, смог бы он не испытывать острую тоску по своей подруге? Он сказал себе, что никого не обманывал, не произносил лжи. Ответственность ложится на него лишь тогда, когда он сам совершает некий поступок. Однако сложность состояла в том, чтобы найти границу между действием и бездействием: и эта тонкая грань была в его сознании, в его отношении. С некоторой тревогой он отметил, что можно действовать, не произнося особых слов. «Если я нравлюсь тебе, потому что ты думаешь, что я не нравлюсь ей, это неправда; она обожает меня!» – вот это были бы правильные слова, но произнести их он был не в силах. Что останавливало его – страх проявить неделикатность, бросить ей вызов или принести разочарование? И это ведь не говоря о Кейт и возможных последствиях его эскапады для нее, не будет ли это предательством по отношению к ней? Кейт так дорожила своим замыслом, что он не мог позволить себе ни судить ее, ни сделать что-то вопреки ее воле. Верность составляет основу любви, и как можно принимать любимую женщину, но не заботиться о ее благе?
Деншер был, по крайней мере, уверен, что Милли Тил не возражала против его появления. Она была достаточно деликатна, чтобы не спрашивать его про Кейт и ее отношение к нему. Сама Кейт не стала колебаться – теперь он думал, не стоит ли обсудить с ней план и подумать о том, чтобы внести в него некоторые корректировки. И это возвращало его к вопросу о том, принимать ли как факт влюбленность американки в него. Она задала в общении приятный тон, была открытой и эмоциональной. Она производила впечатление увлеченной, но в то же время сдержанной. Только что обретенная уверенность побуждала ее действовать, и Деншер с удивлением обнаружил в ней искреннюю готовность к удовольствию и радости. Она буквально расцвела, оттого что молодой человек был теперь перед ней, ей хотелось многое сказать ему. Однако она ограничивалась светской беседой, говорила о пустяках, не решаясь произнести нечто слишком значительное. В ответ на его вопрос о здоровье она поспешила заверить, что с ней все в порядке: «Вам не стоит беспокоиться, я не была серьезно больна. Но мне приятно, что вы заботитесь обо мне. Но не стоит приписывать мне нечто “интересное” вроде болезни. Не придавайте значения таким вещам, и мы отлично поладим». Она постаралась обратить разговор на сюжеты, связанные с их прежним знакомством в Америке, но сегодня он был не слишком настроен на это. Позднее он упрекал себя за то, что был недостаточно вежливым и не откликнулся на тему, которая ей казалась занимательной. Он стал расспрашивать ее о Лондоне, о ее жизни здесь, обрадовавшись, что она не хочет говорить о боли и болезни. Он рассказал ей, что на Ланкастер-гейт все уверяли его, что мисс Тил имела большой успех в Лондоне, это позабавило ее: «О, оказаться гвоздем сезона, притчей во языцех?» И они весело позлословили по поводу местного общества, что сблизило их – вероятно, впервые после общения в Нью-Йорке.
