Они были «настолько другие», что это вызывало волнение и любопытство, в основном среди дам. Спутницы Милли были признаны очаровательными, милыми, слегка эксцентричными, энергичными. Короче говоря, соотечественники одобрили ее друзей; но больше всего их хвалили за внимание и заботу о ней. Сама она в эти дни все воспринимала в новом свете – не с точки зрения Ланкастер-гейт и не с точки зрения Нью-Йорка. Миссис Лаудер рассматривала все с точки зрения укрепления своего социального статуса, Кейт Крой следовала за ней с холодной, расчетливой сдержанностью, но ее прекрасный облик располагал всех окружающих. Однако только с ней Милли испытывала облегчение, могла быть собой и не притворялась бодрой и веселой. Освобождение от привычной маски давало желанный отдых.
Это стало их маленькой тайной, моментами близости – не слишком частыми и не слишком продолжительными, в основном из-за усталости Милли от того, что она сама называла освобождением от упряжи. Они смеялись и болтали о пустяках, обмахивались испанскими веерами, и все их жесты, улыбки, вздохи превращались в самую чистую истинную реальность. Без сомнения, эти особые моменты свободы в наибольшей степени шли на пользу Кейт – она понимала, что Милли утаивает от нее нечто сокровенное, в то время как Милли не подозревала, что у Кейт могут быть тайны. Секретом Милли была не гордость и не замыслы, а внутреннее напряжение, мысли о способности ее организма сохранять здоровье и силы. Она выстроила глухую стену вокруг этих мыслей, даже сама не желала прислушиваться к ним. Некоторые аспекты общения девушек напоминали сумерки, туманную сцену из пьесы Метерлинка; фигуры проступали сквозь туман, как бледные угловатые принцессы с плюмажем из страусиных перьев, в черных одеяниях, увешанные амулетами, неторопливые и церемонные, – на фоне черной воды с яркими бликами света, похожими на невысказанные вопросы и ответы. Вероятно, эта загадочность возникала из-за того, что они уединялись всегда на свежем воздухе, где никто не мог услышать их разговоры, и в этом был трагизм, вызванный постоянной привычкой следить за каждым своим словом и реакцией посторонних людей.
Милли удавалось совмещать слабость и силу, готовность принимать жалость и отказ от нее, опасность представлялась ей теперь увлекательным приключением. Кейт искренне привязалась к ней, и американка понимала и ценила это. Милли восхищала логика подруги, выделявшая ее среди остальных спутниц. И, несмотря на постоянную браваду, она не могла не испытывать благодарность. Кейт как-то сказала, что признание факта провоцирует сход лавины, – и Милли жила теперь в состоянии такой катастрофы, когда лавина сходила от малейшего дуновения ветерка и даже дыхания, в том числе ее собственного. При всем различии характеров эти паузы в стороне от компании и разговоры без маски соединяли их и приносили радость. В этом была правда и естественность, свобода от упряжи, от морального давления – и возможность спросить друг друга, зачем вообще нужна эта упряжь. По крайней мере, Милли пришла к выводу, что сама носит ее в качестве доспехов.
Теперь она по разным причинам оказалась вне этого общения на несколько недель; она была одна, а ее компаньонки в разъездах. В непривычной уже тишине оставался только Эудженио, который понимал ее с полуслова. Прежде она порой говорила: оставьте меня на час одну, отвлеките всех, развлеките, утопите, убейте, только дайте мне побыть одной! И Эудженио приходил на помощь, и Сюзи тоже готова была увести остальных в сторону, чтобы дать своей девочке отдохнуть, – она бы, кажется, сама утопилась ради этого. Как странно поворачивается жизнь, какие странные последствия слабости могут привести к переменам в жизни. Теперь она играла с мыслью: не мог бы Эудженио остаться ее единственным помощником – он мог бы даже доставить ее домой. При тех деньгах, которые он получал от нее, она вправе была требовать от него особого внимания, даже в качестве кучера или повара. Его профессиональные обязанности простирались весьма широко, намного больше обычных услуг для путешественников. Совсем другими были отношения с сэром Люком Стреттом; они стали свободными и дружескими, он заходил к ней в палаццо Лепорелли по утрам. Он не говорил ей: заплатите и предоставьте остальное мне – как было в случае с Эудженио. Сэр Люк если и говорил о покупках и платежах, то совсем в другом контексте, и он не действовал по ее команде. Естественно, она всегда готова была платить за помощь, она была щедра и благоразумна. Она подписывала счета – а Эудженио обеспечивал ей комфортную жизнь. Она готова была платить, причем платить много. Что же остается, если ты «принцесса во дворце», как называла ее Сюзи?
