– Я понимаю, о чем вы говорите. Моя польза состоит в том, чтобы любить, – не только быть любимой, – она с трудом перевела дыхание. – А вы полагаете, что я могла бы принудить себя полюбить вас?
– О, принудить! – он был настолько воспитан, что даже это смог произнести так, чтобы сама эта мысль казалась нелепой; самообладание лорда Марка было безупречным.
Милли не могла не оценить изящество его интонаций, выразительность нюансов. Ей было даже жаль, что она не может поддаться на столь отточенный шарм.
– Для вас недопустимо даже попытаться? – спросил он все тем же непринужденным тоном.
– Испытывать к вам сильные чувства?
– Верить мне. Верить мне, – повторил лорд Марк.
Она заколебалась:
– Попытаться в ответ на вашу попытку?
– О, мне пытаться не надо! – быстро заявил он.
Он сразу понял, что слова его звучат нелепо, и он рассмеялся беспомощно, но искренне – так что Милли даже удивилась. В нем не было страсти, не было того, что могло бы захватить и увлечь ее. Но достоинство лорда Марка заключалось в том, что даже в попытке убедить ее он отдавал себе отчет в том, что ведет своего рода деловые переговоры. Он впервые столкнулся с истинной трагедией и не был готов понять, насколько обострены чувства девушки. Стремительный сумрак, сгущавшийся в ее личном мире, отражался сейчас в ее глазах – и бессмысленно было говорить с ней как с благополучным человеком. Холод и ужас пронизывали самые потаенные части ее сознания. У нее была потребность выговориться и не было того, кто выслушал бы ее, но она боялась этого собеседника, боялась компромисса с ним. Она понимала, что никому не понравится, если его сочтут недостойным, будут отвергать. Он обладал особым даром намека, он прекрасно видел, что она думает и чувствует, и что бы она ни сделала, это стало бы своего рода оскорблением. Он смотрел на нее, и взгляд его был словно удар. Было мгновение, когда он мог всерьез затронуть ее чувства. Но когда он попытался сделать это, момент был упущен, она справилась с сомнением.
К этому времени она отошла от окна, чтобы изменить обстановку, прошла через ряд комнат, пытаясь вновь уловить очарование этого места и укрепить дух, повторяя себе, что, если и есть на свете дом, который она могла бы полюбить, это он – и здесь она сможет укрыться от любого вреда. Однако лорд Марк был либо слишком уязвлен, либо недостаточно умен, чтобы вести себя как ни в чем не бывало. Она вынуждена была признать, что среди его достоинств была природная и хорошо развитая привычка полагаться на допущение, что ничто-ничто не имеет для него критического значения, что бы ни случилось. Он пытался следовать этому правилу, пока они не спустились в гостиную. Там он вернулся к мыслям о ее здоровье, о том, какая помощь и утешение ей могут понадобиться.
– Как бы то ни было, не стоит отказываться от соломинки – иногда она может быть достаточным средством выбраться из беды. – Ей показалось, что он храбрится и хочет найти для себя достойный выход в большей мере, чем заботится о ней. – Эмоциональное расположение иногда все меняет, – добавил он.
– Вы уверены, что все правильно понимаете, – улыбнулась девушка. – Я полагаю, эмоциональное расположение может ослеплять.
– Ослепляет в отношении к ошибкам, но не к красоте.
– И мои частные тревоги, мои сложности, которых я стыжусь, – все это красота?
– Это так для тех, кто заботится о вас, а это практически все. Все, что связано с вами, красота. Кроме того, я не верю в серьезность сказанного вами, – заявил он. – Это слишком абсурдно. Вы не похожи на всех, кого я знаю. Это правда, – он посмотрел на нее – без вызова и категоричности, но спокойно и уверенно. – Мы все влюблены в вас. Я чувствую это по-своему, если вам так будет угодно. Но я один из многих. Вы не были рождены, чтобы мучить нас, вы рождены, чтобы сделать нас счастливыми. Так что вам надо слушать нас.
Она медленно покачала головой, но на этот раз мягко:
– Нет, я не должна вас слушать, совсем не должна. Это просто убивает меня. Я должна была бы привязаться к вам так, как вам хочется. Я скажу вам, к чему бы это привело… – она сделала паузу. – Я даю, и даю, и даю – вы приближаетесь ко мне настолько, насколько возможно. Но я не могу слушать, или принимать, или соглашаться, я не могу заключать сделки. Правда, не могу. Поверьте. Это все, что я хотела вам сказать.
Он не сразу ответил ей.
– Вы хотите построить нечто свое, – он кивнул, пытаясь осознать эту крайне неприятную для него ситуацию. – Вам нужен кто-то… кто-то свой.
Позднее она размышляла, как ей удалось в ответ не сказать нечто вульгарное, вроде «в любом случае, это не вы!». Но печали в ней было больше, чем раздражения, и ей не хотелось причинять другому человеку боль, не хотелось совершить нечто резкое и непоправимое. Так что она едва не начала извиняться за свою неделикатность. Почему она не остановила его в самом начале, едва почувствовав, что он намерен говорить о чем-то личном?
