Она приняла это его «дорогая леди» как вызов, и ее расстроило и рассердило то, что он, как ей казалось, пытается клеветать на Кейт. И она как будто участвовала в этом, вопреки собственному желанию.
– Как я уже сказала, потому что мы такие близкие подруги.
– О, – произнес лорд Марк, совершенно рассеянно.
Но в некотором роде теперь он получил то, чего хотел. Когда он заговорил снова, Милли поняла, что он уже собирается уходить и что она дала ему гораздо больше, чем собиралась. Она попыталась собраться с мыслями, подготовить аргументы для защиты. Странно, что он что-то смог получить – именно он, а не Кейт, не тетя Мод, не Мёртон Деншер, не Сьюзан Шепард. Он сумел за несколько минут вывести ее из равновесия, ей хотелось бы сбить его со следа, исправить причиненный вред, но в то же время она очень хотела снова остаться в одиночестве. Он смотрел в окно на гондольеров, которые переговаривались между собой в ожидании клиентов, рассматривал их наряды – пояса, белые крахмальные рубашки, короткие жакеты. Милли никогда не выходила из своей золоченой клетки, чтобы нанять одного из них и прокатиться по городу. Она заметила смуглого Паскуале в белых туфлях – он постоянно предлагал ей свои услуги, пытался очаровать ее широкой улыбкой. Лорд Марк тянул с уходом, словно его и вправду увлек вид за окном, но она внутренне готовилась к очередному удару. Ее напряжение достигло той интенсивности, что ей хотелось скрыть все – даже мимолетные беседы с Паскуале. Нервы были на пределе, когда она заметила человека, который проследовал за гондольером к ее дому, вскоре вошел слуга: прибыл еще один джентльмен, он спрашивает, можно ли.
– Я приму его, – сказала она, а когда слуга вышел, обернулась к лорду Марку и добавила: – Мистер Мёр-тон Деншер.
– О! – он издал то свое фирменное восклицание – так, что оно разлетелось по всему просторному, прохладному помещению и могло донестись до слуха Деншера, уже поднимавшегося по лестнице.
Деншер с самого начала понял, что ему совершенно не нравится его отель – тем более что он и раньше уже сталкивался с дискриминацией подобного рода. Заведение было битком набито многоязычной толпой кокни разных национальностей, в основном немцев, американцев и англичан, все они говорили громко и грубо, и единственного языка, которого он не слышал в этой толпе, это итальянского, венецианского. Он знал, что венецианский – не язык, а диалект, но по сравнению с обилием просторечия в этом отеле его можно было счесть классическим литературным. За границей ему хотелось ощущать подлинную атмосферу места. Прежде он был в Венеции три-четыре раза, и сейчас вульгарные фальшивые ноты мешали ему наслаждаться музыкой города, заглушаемой жизнерадостным гулом американских семейств и раскормленных немецких привратников. Обычно он старался выбирать недорогое, но уединенное жилье, так что с нежностью вспоминал обветшавшие, но гостеприимные прибежища с окнами на канал или тихую кампо. На этот раз он оказался в небольшом квартьере вдали от Большого канала, где в свое время в полной мере наслаждался венецианскими тайнами и уединенными прогулками. Но теперь паром-трагетто перевез его к знакомому дому с зелеными ставнями, белыми бумажными знаками, приглашающими в Венеции постояльцев. Но потом оказалось, что в сезон здесь появилось слишком много путешественников. Во время первой прогулки он пытался восстановить прежние ощущения. На следующий день, как назло, погода была отвратительная, и он остался в доме. Он устал, как после долгого пребывания в музее, когда голова перегружена впечатлениями, воображение его было возбуждено. Но затем он снова пошел на прогулку и с удивлением обнаружил, что неплохо ориентируется в городе, несмотря на то что давно здесь не был.
