Ужин прошел довольно приятно, несмотря на странное ощущение вначале, однако потом в палаццо ему стало совсем легко. Эту атмосферу он принимал как нечто само собой разумеющееся. Возможно, общее настроение было создано обстановкой: скромное рококо, типичный венецианский интерьер в старом добром стиле. Он дал понять хозяйке, что высокие потолки ее покоев и прочие детали восхитительны, так что она намекнула, что была бы рада его приглашению на чай. При этом она не выражала желания куда-либо выходить, ее не интересовал ни приходской праздник, ни осенний закат, ни картины Тициана или Джана Беллини. Если между Деншером и Кейт все обычно было ясно без слов и они легко ловили малейшие знаки, то в случае с Милли ему приходилось немало подумать, чтобы истолковать смысл сказанного ею. Предложение Милли составить ей компанию соответствовало пожеланиям Кейт – она предвидела нечто подобное, и это не переставало удивлять его. Он ответил на предложение как на нечто неизбежное, и она могла понять это по его тону и выражению лица. Но он отметил, что она словно не видит то, чего ей не хочется видеть, и это становилось немалым преимуществом для осуществления любых планов – и, вероятно, в этом ее выборе была определенная честность. Он знал, что где-то в глубине души она должна была хранить те детали, мелкие факты и наблюдения, которые противоречили радостной картине; она ведь была разумной и способной к трезвым суждениям. Он чувствовал себя сильнее, подмечая такую ее внезапную слабость и ограниченность видения. Как бы ни касались ее крылья реальности, восприятие его поступков и слов не приводило к логическим заключениям, и он уступал этой настойчивости и удивительной ясности. Она воспринимала его по-своему, заполняла пустоту, находила компромиссы, и ему ничего не оставалось, как соблюдать формальное согласие. И разговоры текли легко и без препятствий. Какой бы ни была реальная жизнь, в этих старинных покоях Милли Тил выстроила собственный мир: и не имело значения, насколько радостно проявляет он готовность следовать ее правилам и не попытается ли он уклониться от предложений. Таким скорым был ритм внутренней драмы, что мимолетные видения невозможности происходящего, проносившиеся перед его мысленным взором, не успевали повлиять на ход событий, оставляя лишь отпечаток досады и стыда. Он не испытывал желания бунтовать, сопротивляться, но не мог игнорировать и нарастающую интенсивность событий. Сердце его отчаянно колотилось. Ужас и восторг могли бы служить ориентирами, но его постоянная настороженность служила симптомом странности и чуждости происходящего. Внезапное желание Милли нанести ему визит поразило несообразностью, он категорически не хотел этого, он боялся вновь оказаться в дурацком положении, которое становилось едва ли не хроническим его недугом. Нужно было привыкать к этому. Он не поддавался иллюзиям, не попадал под очарование места, он видел наивность и красоту Милли, но в то же время не мог в полной мере позволить себе быть вовлеченным в эту нелепую игру. Есть то, что она никогда не признает и не захочет понять, никогда не научится угадывать по намекам, но ее привязанность к ним не принесет никому добра. Унижение и препятствия – для него. Его они не пугают. А Кейт тем временем делала вид, что ничего не замечает и не чувствует. Но – как бы сказать это точнее? – Кейт всегда умудрялась оставаться выше реальности.
