Разговор происходил посреди Пьяцца Сан-Марко – огромного центра социальной жизни, с гладкой мостовой, синими крышами, здесь было приятно находиться, приятно разговаривать, а с того места, где находилась пара, открывался вид на гигантские купола собора. Они вздымались полушариями, а в другую сторону лежало обширное пустое пространство, окруженное аркадами, где бродила основная часть людей. Венеция завтракала, Венеция путешественников и светских знакомых; кроме докучливых голубей, собирающих крошки чужой трапезы, посреди площади почти никого не было, и молодые люди видели, что их компаньонки еще не появились, поглощенные покупками в магазине кружев, где Кейт и Деншер их оставили некоторое время назад под предлогом осмотра базилики Сан-Марко. Утро повернулось таким образом, что им выпал редкий шанс уединиться, хотя и не стоило преувеличивать ценность момента. Худшее в этом – что они постоянно находились в окружении посторонних, в переполненном людьми мире, и где-то рядом всегда находились Сьюзан Шепард, тетя Мод, Милли.
Но весь фокус сводился теперь к удачному сочетанию уникального случая и искусства замедлять течение времени, ловить моменты, когда их спутницы отвлекались. В магазине те так увлеклись кружевами, что легко отпустили их. И что особенно помогло этим утром, так это то, что Милли не смогла во дворце исполнить свое обычное представление. Изо дня в день они совершали сложившийся ритуал – восемь дней, если быть точными, – вся компания удалялась, оставив Деншера с Милли сидеть вдвоем вплоть до ланча. Схема действий была почти безупречной, и ему оставалось следовать ей. Со стороны Кейт не должно было исходить ничего, привлекающего внимание или настораживающего. Но сегодня Милли чувствовала себя хуже обычного и не смогла выйти.
Это изменило их день. Все собрались в обычное время, но на площади, среди цветов, в прохладе осеннего утра, переглянулись и не нашли в себе сил выразить взаимные сожаления. Это удивило молодого человека больше всего; бедняжка была не в силах спуститься к гостям, это был скверный знак, но гости почти обрадовались, оказавшись предоставленными самим себе. Все молча сели в гондолу. Милли передала, что желает им хорошо провести время, и ответом на это стало общее ощущение, не высказанное на словах, что все понимают: это пожелание обеспечить альтернативное развлечение Деншеру. Она пожелала ему не потерять это утро, провести его как можно приятнее, то есть исправить причиненный ею ущерб. Миссис Стрингем помогла все организовать; миссис Стрингем, которая, в конце концов, знала свою подругу лучше, чем кто бы то ни было. Она знала ее так хорошо, что сразу начинала действовать в соответствии с ее малейшими пожеланиями и смутными намеками, – при этом ей и в голову не приходило остаться с девушкой дома, той не нужно было ее присутствие. Именно миссис Стрингем придумала занятие для себя и миссис Лаудер, вспомнив про магазин кружев, который как-то мельком заметила раньше. И ее вполне устраивало, что еще накануне Кейт сокрушалась, что никак не удается подробно осмотреть Сан-Марко изнутри. Деншеру показалось, что целенаправленное вмешательство Сьюзан Шепард началось уже на Ланкастер-гейт, а теперь просто обретало ощутимые формы – и каким-то загадочным образом оно отвечало его собственным интересам. Они не составляли с ней «команду», каждый действовал сам по себе, между ними всегда было слишком много других людей – по меньшей мере, трое – и слишком много обстоятельств, но тем не менее что-то сближало их. Он не вполне понимал, в чем дело; возможно, это было его заблуждением. Однако на этот раз он заранее чувствовал, что она сделает ход, – и даже угадал, на каком перекрестке произнесет нужные слова.
Таков был этот день – свежий и легкий в моральном отношении, мелкие события и подспудные силы работали в пользу молодых людей, и они могли наслаждаться обществом друг друга. Они вышли на обширную площадь, которая была свидетельницей множества празднеств и радостей жизни – вероятно, больше, чем любое подобное место в Европе; кроме того, она предоставляла публичное уединение, так как тут можно было без помех говорить и не быть услышанным теми, для кого твои слова не предназначались. Они вдруг снова могли говорить свободно о чем угодно, а потому ощущали важность произнесенных слов. И единственным посторонним шумом посреди этого величественного исторического пространства был шорох крыльев взлетающих голубей, вселявший в сердца молодых людей страх. Деншер заговорил, чувствуя, что предает эту особенную, значительную тишину:
– Что ты сейчас имела в виду, когда сказала, что я могу сделать нечто, чтобы миссис Лаудер поверила? По своей глупости, я не вижу такого способа – я не могу ей лгать, а что еще остается, кроме обмана?
Она кивнула.
– Ты можешь сказать ей нечто приятное и искреннее про Милли – она ведь и вправду нравится тебе. Это не будет обманом, но произведет нужное впечатление. Знаешь, тебе не придется много говорить, – Кейт подумала и торжественно заявила: – Знаешь, тебе вообще не надо ей ничего говорить.
