Каждый раз, когда тайно помолвленной паре удавалось остаться наедине хотя бы на полчаса, они были обречены – и Деншер воспринимал это как свою ответственность – обсуждать свою странную судьбу и причудливость жизни. Предполагалось, что это поможет ему привыкнуть к обстоятельствам и смириться с ними, и он в некотором роде смирился, тем более что подруга оправдывала любой его шаг, даже если тот казался ему самому неверным. Она настаивала, что при желании он может в любой момент выйти из игры, пусть даже это потребует некоторого воображения, но состояние кризиса усугублялось за счет того, что активную роль в его развитии взялась исполнять миссис Лаудер. Так как считалось, что он всего лишь будет наблюдать за течением событий – и Кейт горячо одобряла эту идею, – у него не оставалось никакого практического выхода без резкого разворота. Активное вторжение тети Мод с характерной для нее сосредоточенностью на цели привело к тому, что он согласился приехать в Венецию на две недели – и отказ с его стороны изначально не допускался. Тетя Мод всегда действовала именно так; она просто вынуждала других делать то, что ей представлялось нужным. Безусловно, приглашение присоединиться к ним в Венеции явилось прямым продолжением разговора на Ланкастер-гейт в тот вечер, когда Милли не пришла на ужин, сославшись на болезнь. Молодой человек не решился препираться с тетей Мод, но попробовал обсудить свое положение с Кейт, он испытывал мучительное чувство стыда, оставаясь наедине с собой и размышляя о том ложном, фальшивом и двусмысленном статусе, который ему навязали. Он чувствовал себя собачкой, которая должна прибегать к хозяйке по свистку. Миссис Лаудер другого отношения не принимала. И хотя Кейт не раз говорила о ее добрых намерениях, ему не становилось легче. Он видел, что вся ситуация запутывается, становится неразрешимой, и, как бы ни украшало ее романтическое очарование города, поэтическое настроение Кейт и благорасположение всех дам, он не мог ослепнуть. Даже восхищение и привязанность к Кейт не искупали в полной мере его стыда и ужаса. Он отчетливо видел, что все это глубоко неправильно.
Несмотря на такое ощущение провала, Деншер впервые в жизни с любопытством наблюдал за тем, как разворачивается борьба за счастье, а он не сомневался, что именно об этом беспокоятся и этим живут все окружавшие его дамы. Он был вовлечен в приключение – он, который никогда и не думал об авантюрах и испытаниях, – и это давало ему надежду, что не так уж низко пал. В отеле, ночью, оставшись в одиночестве, или во время долгих поздних прогулок, когда он углублялся в лабиринт переулков и пустых площадей, разглядывал нависающие глыбы осыпающихся домов и дворцов, в тишине, где звук шагов звучал, как движение запоздавшего танцора в опустевшем бальном зале, – во время этих интерлюдий он холодно и трезво размышлял о моральных принципах и безумии во имя лучших целей, и тогда он планировал немедленный отъезд – не только возможный, но категорически необходимый. Но, стоило переступить порог палаццо Лепорелли и оказаться в плену этого искусственного мира, картина менялась. Ему начинало казаться, что отъезд не избавит его от безумия, а усугубит помешательство, что он ничего не «начнет», но оборвет все нити, связывающие его с жизнью, лишит его последних остатков мужества и отваги. Среди бесконечных сложностей единственное виделось простым и ясным: что бы ни случилось, он должен вести себя как джентльмен. Однако оставался трудный вопрос: а как, собственно, должен вести себя джентльмен при столь нелепых и странных обстоятельствах? Но надо непременно отметить, что этот вопрос не был величайшим источником беспокойства для Деншера. Три женщины непрестанно следили за ним, и это отнюдь не облегчало его положение; они устанавливали правила – вовсе не жестокие, но непреложные. Он не мог уехать в Англию и не превратиться в чудовище. Он не мог и помыслить о том, чтобы провести эти две недели в Венеции с Кейт и не превратиться в чудовище. Он не мог сделать вид, что не понимает указаний и намеков миссис Лаудер, и не превратиться в чудовище. И любые попытки противостоять кризису означали бы его капитуляцию и потерю лица как джентльмена, ведь это наносило непоправимый вред бледной и несчастной бедняжке Милли, временной владелице величественного старинного палаццо и подательнице гостеприимства и очарования, которым нельзя было противостоять, от которых нельзя было отказаться.
