Это чувство меры, уравновешенности, несомненно, более всего бросалось в глаза при знакомстве с американской парой – и когда дамы были вместе, и когда речь шла об одной из них; дело было в выражении лиц, в жестах, в их постоянном контакте друг с другом, даже на расстоянии. От Милли многое ускользало, хотя все было так очевидно для миссис Стрингем, которая ни мало не заботилась о том, чтобы события развивались быстрее. Она и не могла бы продвигаться быстрее, напротив, она, вероятно, – если бы ее кто-то спрашивал, – предпочла бы, чтобы они вообще никуда не продвигались; однако все шло само собой, и ее спутница моментально оказалась в центре внимания. На Сюзи тоже падал отблеск этого сияния, хотя это и доставляло ей некоторое неудобство; более того, вокруг двух дам существовало некое облако, система невидимых связей, создававших равновесие вещей. Неожиданный урок состоял в том, что сила обстоятельств способна подхватить их, как волна, на гребне которой они оказались и которая в любой момент могла швырнуть их вниз. Следует добавить, дамы извлекали максимум удовольствия из своего шаткого положения, и если Милли не очень понимала, как вести себя в этой ситуации, Сьюзан Шепард не подавала ей никаких подсказок. В течение трех дней девушка ничего не говорила ей о своем «успехе», как назвал ее появление на ужине лорд Марк; она была слишком погружена в свои мысли, слишком взволнованна, чтобы обращать внимание на экзальтацию Сюзи. Старшая компаньонка светилась отраженным светом; случилось все, на что она не могла даже рассчитывать, отправляя письмо школьной подруге; она рассчитывала на деликатность бывшей Мод Мэннингем – деликатность, не более того, – но ее отклик делал честь человеческой природе. Хозяйка дома на Ланкастер-гейт продемонстрировала истинную чувствительность по отношению к обеим гостьям уже в первые дни, осенив их золотой пыльцой, окутав их заботой. Формы и цвета нового мира поражали богатством и роскошью – мы уже видели, как все это удивляло Милли; но ничто не было слишком для Мод, проявлявшей верность детской дружбе. Сюзи была необычайно горда этим, гораздо больше, чем своим высоким местом в этом мире, поскольку понимала условность своего положения. Окружение было ярче и величественнее, чем ее собственная личность, – оно было более светским, таким английским, таким изысканным, оно было ориентировано не на внутреннюю суть, а на внешний блеск.
Определение, которое раз за разом приходило в голову Сьюзан Шепард, это «огромный»; оно подходило и для описания души, эхом отзывалось в просторных комнатах; она была рада не только большим покоям, изначально, видимо, пустовавшим, но и тому, чем они были наполнены, – на ее американский взгляд, здесь было множество любопытных деталей. Когда благородная хозяйка представляла гостей на приеме, она особым образом подавала их, как персон значительных, – это она делала мастерски, – и они казались просторными, потому что были почти пустыми. Миссис Лаудер выглядела величественной и огромной, потому что сама она была полна, у нее было нечто общее со всеми, и она оказывала влияние на всех, она постоянно действовала, была в движении к неким целям. Для романтического склада ума Сюзи половина очарования была в новизне, она чувствовала себя принцессой на башне старинного замка, над раскинувшимся внизу цветущим весенним лугом. Следуя инстинктам, миссис Стрингем заметила, что чувства, с восторгом обнаруженные ею у школьной подруги, выражались исключительно в действиях и движении, что не слишком привычно было пухловатой «дорогуше», то есть ей самой, больше привычной к неспешным разговорам и посиделкам за вышивкой. Она с интересом сравнивала себя с Мод, признавая разность природы и склада характеров. Радостью для нее было осознание, что активность подруги лишь частично была деловой, а во многом миссис Лаудер действовала без практических резонов. Все эти «почему» были своего рода вишенкой на торте, на тривиальном практическом пудинге светского общения. Миссис Лаудер выражала желание, чтобы их молодые подопечные тоже подружились; в этом деле миссис Стрингем в первые дни полагалась на решение Милли, а потом на Ланкастер-гейт она была занята выслушиванием рассказов о блистательной племяннице хозяйки.
