Женщинам постарше было чем обменяться, но паломнице из Бостона не было ясно, что организованная ею встреча в Лондоне не представляла собой лишь серию взволнованных разговоров между бывшими школьными подружками. Она испытывала неловкость, даже стыд, из-за того, что признавала – она сама «исчезла», позволила жизни увести ее в сторону. Она смеялась, когда Милли говорила, что не знает, где предел всему происходящему; и единственное, что ее смущало, это неудобства, вызванные их появлением, для миссис Лаудер, жизнь которой нарушилась ради внезапной гостьи. Она считала, что они представляют здесь свой мир, опирающийся на твердые плечи отцов-основателей, отважно отправившихся за океан и поселившихся там, где теперь находился Бостон, и она не в состоянии была поддакивать тому, что считала простым капризом Милли. Она и сама имела желания, и они в точности совпадали с тем представлением, что было устроено в их честь. Она обретала силу и уверенность от сознания, что никогда прежде не получала такого подарка – точнее, никогда не уступала своим желаниям, но это было одно и то же. Более того, она совсем позабыла о привычном оправдании в поиске материала для статей. Прежние занятия могли подождать, она еще обдумает их позже; ее поразило, как далеко она забралась на туманные, загадочные, головокружительные высоты. Она начинала признавать, что наслаждается происходящим, что все это для нее – для нее и для Милли. Странно, но она могла думать теперь о любви к Милли без опасений – или с некоторыми опасениями, пусть не вполне осознанными, но совсем не острыми. Происходящее оказалось милостью судьбы, и их интересы – ее и девушки – совпадали.
В первую неделю после ужина у Мод они часто бывали на Ланкастер-гейт, и молодая спутница была не менее счастлива посещать этот дом, судя по ее романтическому настрою. Красивая английская девушка из солидной английской семьи напоминала фигуру на картине, чудесным образом перешагнувшую раму и спустившуюся в реальный мир; миссис Стрингем чрезвычайно нравился такой придуманный ею образ. Хватки своей почтенная дама не утратила, напротив, она всячески способствовала тому, чтобы окружающие воспринимали Милли как странствующую принцессу: разве могло что-то в большей степени гармонировать с образом богатой девы, избранной дочери солидной буржуазной семьи? И очевидно, что ужин, призванный развлечь принцессу, был более чем уместен; сама принцесса пребывала по большей части в умиротворенном состоянии, с естественной грацией участвуя в элегантных приемах. И когда они явились в городских вратах, вступая в этот новый мир, их сопровождали торжественные процессии, придворные церемонии и тонкие игры симпатичных им людей. Кейт Крой представляла для Милли – и позднее миссис Стрингем осознала это – воплощение замечательной лондонской девицы со всеми присущими лондонским девицам свойствами; в ней виделись гостье те черты, о которых рассказывали путешественники там, в Нью-Йорке, которые можно было найти в описаниях на страницах журнала «Панч» или в современных книгах. Только эта реальная девушка была намного милее, потому что образы из чужого повествования всегда немного пугали Милли. Кейт изумляла молодую американку красотой, манерой склонять голову, интонациями, кошачьей грацией поз, умением держаться в обществе – всем тем, что свидетельствовало о ее светском воспитании и готовности стать героиней настоящего романа. Милли с самого начала воображала новую знакомую персонажем из книги, она нуждалась в такой поддержке воображения, а тут перед ней был такой яркий характер, который не должен был ускользнуть в обычную жизнь; и такими естественными для героини романа были и легкая, очаровательная небрежность тона, и терпеливое отношение к капризам погоды, эти ее практичные зонты, жакеты, туфли, – Милли мимоходом отмечала каждую деталь, – иногда девушка напоминала ей веселого мальчишку внезапной стремительностью жестов и проскальзывающими в ее речи современными городскими словечками.
