Когда Милли поняла, что из самых добрых намерений ведет себя слишком застенчиво, она подобрала ключи к общению, которое постепенно начинало складываться. Вероятно, это было самое счастливое время для них, время независимых дружеских прогулок по огромному Лондону – Лондону магазинов, улиц и пригородов, странным образом заинтересовавших Милли, а также музеев, памятников, «достопримечательностей», странным образом незнакомых Кейт; а тем временем старшие дамы избирали свой маршрут, наслаждаясь близостью, и каждая втайне думала, что молодая подопечная подруги станет отличным приобретением для ее собственной. Милли не раз говорила Сьюзан Шепард, что у Кейт есть какой-то секрет, некая потаенная тревога, помимо тех событий ее личной истории, о которых они уже кое-что знали; и если Сюзи договорится с миссис Лаудер и девушкам предоставят больше времени наедине, это поможет Кейт отвлечься от забот, да и сама Милли сможет себя чем-то занять. Однако молодой американке никак не удавалось выяснить, что таится в душе новой знакомой; при этом она не сомневалась: если в темные уголки этой загадочной души упадут лучи света, личность ее заиграет более яркими и глубокими красками; ей нравилось думать, что сама она готова к любым открытиям. Что она уже знала, целиком зависело от ее наблюдательности; англичане вообще казались ей эксцентричными, словно персонажи Теккерея, а Кейт Крой выделялась на их фоне скрытностью; впрочем, постепенно детали проступали: ее прошлое, настоящее, затруднения, небольшие успехи, обстоятельства ее отношений с отцом, сестрой, тетей. Но Милли смутно догадывалась – и поделилась своими подозрениями с Сюзи, – что в жизни девушки есть еще что-то неназванное, такое, что не предполагается для такой юной леди, возможно, связанное с тайной страстью, которую посторонние могли оценить как безрассудство; восторженная дружба побуждала Милли предполагать, что за всем этим кроется интерес к некоему мужчине. Но каким бы ни был источник тайны, на протяжении недели знакомства на лице Кейт Крой сияла очаровательная улыбка, взгляд был спокоен, и весь облик напоминал образы старых мастеров, особенно поразительный среди современных лиц, торопливых движений.
Приятная сторона общения девушек состояла в том, что каждая считала другую более совершенной и интересной, чем она сама; каждая думала или, по крайней мере, уверяла другую, что сама она заурядна, а вот новая подруга щедро одарена природой и судьбой. Кейт забавляло и удивляло, как американка старалась заботиться о ней, а Милли не понимала, почему та находит ее необычной и очаровательной. Во время долгих прогулок они беседовали обо всем на свете, и племянница миссис Лаудер демонстрировала настоящее искусство непринужденного диалога, словно это было семейным талантом. Гостья периодически упоминала события своей американской жизни, описывала Нью-Йорк, уверяла, что там перед людьми открываются колоссальные возможности, свобода доступна для всех, она рассказывала о родственниках, родителях, прекрасных братьях – умных, стройных, блистательных, таких любимых, помолвленных, начинавших успешную карьеру; бледное лицо ее оживлялось, а яркие волосы сверкали на фоне роскошного черного платья, наглядно свидетельствуя о блеске и крушении семьи, членов которой она характеризовала как представителей скромного среднего класса из Бейсуотера. Возможно, в Бейсуотере так было принято, а может, Милли лишь придумала привычки и традиции Бейсуотера, но нарисованная ею картина строилась на том, что знала она о жизни миссис Стрингем, ее поведении и вкусах и насколько вообще имела представления о практической стороне жизни. К концу третьего дня Милли стала незаметно подражать представлениям новой подруги об Америке, поскольку ей хотелось, чтобы искренние фантазии англичанки всегда оказывались правдой. А Кейт меньше всего была озабочена тайнами. Они бродили по магазинам, в сиянии огней, болтали о разном, но иногда ей вдруг хотелось, чтобы карман у нее был поглубже!
