Под пристальным взглядом подруги Милли погрузилась в раздумья. Она провела с Кейт Крой несколько дней, и они общались откровенно и по-дружески, насколько возможно при таком коротком знакомстве; и порой в разговорах они заходили довольно далеко, выбирая рискованные темы. Но теперь она с внезапным холодком осознала, что в некоторых отношениях ее новая подруга говорила ей мало и того меньше. В любом случае она не могла судить, придавала ли она сама значение планам своей тети по поводу лорда Марка; единственное, что оставалось предполагать – и это было весьма вероятно, – что она была вовлечена в сложные замыслы тетушки. Так вышло, что Милли могла бы нервно отмахнуться от этих мыслей и выбрать упрощенное объяснение, но упоминание мистера Деншера изменило все пропорции, повлияло на систему ценностей. Она сама удивлялась разнице, определить и пояснить которую не смогла бы, но в эти мгновения гордилась умением скрыть внезапные чувства, хотя разница эта была почему-то важна. И все же действие на нее этих чувств было ошеломляющим, словно мистер Деншер сам вдруг появился тут – перед ней. Понадобилось несколько минут, чтобы она ясно увидела разверзающиеся ямы-ловушки – она ведь хотела ловушек; и они таились в его молчании, в Нью-Йорке, в окружении его английских друзей. В Нью-Йорке и вправду было немного времени для знакомства, но если бы Милли захотела, она признала бы, что и он ни разу не упоминал мисс Крой и что мисс Крой не должна была стать предметом, которого избегают в разговорах. В то же время следовало добавить, что даже если бы его молчание было лабиринтом – а это было абсурдно с учетом всего прочего, о чем он, вероятно, не мог говорить открыто, – то это бы ее устроило, поскольку точно соответствовало желанию, которое она высказала в разговоре с Сюзи. Подобные темы то и дело возникали в разговорах компаньонок, и тот странный факт, что все они знали мистера Деншера – кроме Сюзи, конечно, хотя и она могла с ним встречаться, – этот факт был воплощением случайности, торопливого порядка событий, и что забавно – очень, очень забавно! – это способность искренне надеяться, что «во всем этом что-то есть». Казалось, такая внезапность открывала перед ними возможность приятного предвкушения, подготовки к новому повороту судьбы, хотя это могло быть иллюзией и напрасной тратой сил. Более того, правда – а наша пара дам говорила именно о «правде» – не была раскрыта. И в этом миссис Лаудер могла положиться на старую подругу.
Согласно рекомендации миссис Лаудер ничего не следует говорить Кейт – тетя Мод была уверена, что интересная и непонятная история послужит приманкой; и когда Милли снова встретилась с Кейт после разговора с Сюзи, не упоминая имени молодого человека, она не могла не думать о нем, а умолчание новой подруги стало для нее поводом для тайной игры. Она была тем увлекательнее, что включала моменты тревоги – Милли чувствовала особую свободу. И тем не менее ее приводило в восторг ощущение опасности, тайны, о которой не могла догадаться та красивая девушка, но Кейт и теперь казалась ей существом высшего рода; и этот неподдельный восторг служил невольным прикрытием новой игры, которую затеяла Милли. Таким образом, два-три часа, проведенных вместе, Милли наблюдала за Кейт, присматриваясь к ней в свете нового знания, что вот это лицо было хорошо знакомо мистеру Деншеру, и от этого оно казалось еще красивее. Она ловила себя на мысли, что из тысячи лиц это было самым прекрасным; и, как ни странно, ее притягивала в девушке не только красота, но и та, «другая» сторона, которая оставалась для нее закрытой. Милли понимала, что это – настоящая фантастика; но, с другой стороны, игра дарила ей ощущение близости мистера Деншера. У нее не было подтверждений отношений между ним и Кейт, но это не было важно, теперь все, что делала Кейт – как входила и выходила, целовала ее при встрече и расставании, говорила самые обычные вещи, – все это приобрело для Милли особенное значение. Острота и новизна ощущений так захватили ее, что она не слишком обращала внимание на то, что ее игру можно было счесть предательством. Расставаясь с Кейт, она задавалась вопросом, сколько в ней самой есть «другого», невысказанного; но когда она спрашивала себя, насколько Кейт способна уловить это ее тайное «я», она чувствовала, что подходит к самому краю великой тьмы. Вероятно, она никогда не узнает, что именно думает Кейт о таком существе, как Милли Тил, и ее помыслах. Кейт никогда – и не по злой воле, не из двуличности, а просто из-за неравных условий – не станет вникать в ее переживания или выходить за пределы собственного удобства.
