В глазах новых друзей Кейт обладала исключительным и привлекательным качеством – умением появляться в нужный момент, словно прекрасная незнакомка, явившаяся из неизвестной страны, о ней хотелось фантазировать – ее можно было бы представить чужестранкой, прибывшей издалека, все более очаровательной, чем дольше смотришь на нее, но сохраняющей тайну. Ничто не придало бы ей больше свежести и привлекательности, чем это странное ощущение – желание узнать про нее больше, как будто раньше не был с ней знаком. У Милли это чувство обострилось с тех пор, как миссис Стрингем сказала ей, что Кейт знает Мёртона Деншера; теперь она смотрела на девушку иначе – сама Милли называла это критическим мышлением, – более объективно; и ей казалось, что Кейт заметила отличие, так что периодически бросала на нее долгий взгляд. Это продолжалось весь день, и Милли забавляла мысль, что ситуация напоминает секретики маленьких девочек, которые играют в куклы, устанавливая свои правила и выбирая позы и места для своих игрушек. Время от времени она напоминала такую куклу, которая ждет, чтобы ее назвали и усадили. Без сомнения, это придавало ощущение избранности и порождало самый высокий уровень требований к миру. Вероятно, у нее были для того все основания; например, она могла бы сказать, что создана для пользы обществу. Милли была не вполне уверена, знает ли она сама, что означает эта польза для общества, хотя можно было бы, например, считать таковой особый род блеска, который задает планку для окружающих: она могла бы являться на приемы, демонстрируя друзьям правила игры. Она привносила бы повсюду отточенность манер, доставляя удовольствие самим своим присутствием, и была бы всегда права – что, по правде говоря, совершенно невыносимо; и, превосходя тетю Мод, была бы всегда довольна – за исключением неуклюжих попыток сказать ей, насколько она прекрасна. И все это могло бы укреплять связи между двумя дамами, что добавило бы толику радости к видению мира, присущему миссис Лаудер. Милли и вправду находила все это реальным и замечательным, что не мешало ей скользить в игре между двух перекрестных огней, сохраняя странную причудливость фантазии, которую мы только что наблюдали.
Сама миссис Лаудер без труда ответила бы по поводу Кейт, что она и вправду воплощение роскоши этого мира: и не имеет смысла удивляться тому, что это так. Разве не достаточно того, что именно эта роскошь, которая ей так нравится, по-настоящему ожидаема и желанна? Однако восторг, вероятно, следовало сдерживать, и обстоятельства свидетельствовали, что все они теперь пребывали в неопределенности. И тут все возвращалось к лорду Марку, который медленно фланировал туда-сюда, периодически задерживаясь рядом с ними; он был словно связующее звено, словно натянутая шелковая нить в руке вышивальщицы. Тетя Мод тоже скользила между гостями, останавливаясь с ритмическими интервалами; и Милли вдруг подумала, что он отлично знает, над чем работает. Можно было попытаться угадать, в чем его цель, чем он тщетно занимался уже некоторое время; очевидно, что все преимущества, к которым стремились в этом обществе, представляли собой отложенные во времени надежды. Причины такой отсрочки явно не были делом Милли; к счастью, ей не грозило услышать от него, что она сама является объектом оценки. Но почему возникало странное ощущение его рассеянного, хотя и последовательного внимания, словно он говорил ей: «Ну что, позволим дражайшей даме задавать свой тон? Раз уж она здесь, пусть остается», и он мог бы добавить: «Чего бы она ни добивалась. Но мы с вами другие». Милли знала, что и в самом деле была другой, – его особенности были его делом, не касались ее, – но она также знала, что в конце концов самые точные «советы» лорд Марк давал молча. Он вел себя так, будто она ему ничем не обязана. Им обоим было легко; более того, это позволяло мириться с тем, что миссис Лаудер во всем задает тон. Как бы она ни старалась, им просто нечего было ей выдать.
