Странно было то, что он для забавы заставил ее поверить в собственные достоинства в особой манере – легкой, чудесной, искренней, – словно из самых благих намерений. Она без труда могла заметить искусственность этих благих намерений – собрание множества лондонских жителей, самых сливок общества, людей, хорошо знакомых между собой, одержимых общим любопытством. Всех занимала новая фигура, они расспрашивали о ней, и такой проход вместе с ним был самым простым способом показать ее обществу – равно как и самым простым способом завоевать доверие к нему. Могла ли она понимать, насколько мала разница между тем, продемонстрировал ли он ее всем гостям или нет, и каков может быть возможный вред от такой демонстрации? Милли недоумевала, наблюдая странную смесь уверенности и безразличия во взглядах светских людей, взглядах пустых и отстраненных, составлявших самую суть цивилизованности. Едва ли ее вина в том, как механически все происходило, в том, как она без внутреннего сопротивления принимала происходящее, не оценивая, хорош ли такой способ проводить жизнь. Неизбежно было и то, как ее характеризовали: невероятно богатая молодая американка, достаточно чудная, чтобы вызывать всеобщее любопытство, но милая; и хотя бы на мгновение она становилась объектом фантазий и вымыслов, кем-то уже высказанных. В какой-то момент она спросила себя: смогла бы Сюзи каким-то невероятным образом поделиться сплетнями о ней; но в следующее мгновение она отмахнулась от этого вопроса. На самом деле она предельно ясно понимала, почему выбрала Сьюзан Шепард: с первой встречи у нее возникло убеждение, что трудно найти на свете более надежного и неболтливого человека. Так что не их вина, не ее вина, если что-то происходит вокруг, и они только становятся ближе, потому что добрые глаза всегда остаются добрыми – даже если дела идут совсем скверно! Она пришла в этот дом вместе с компаньонкой, они вместе провели уже немало времени. И образы Бронзино являлись перед ними в солнечные дни фрагментами старых красок, подстерегая их по пути, в укромных уголках и в открытых залах.
Милли было ясно, что, помимо очевидного предлога, у лорда Марка было еще кое-что на уме; он, казалось, хотел сказать ей нечто, а потому целенаправленно, очень деликатно готовил почву. В то же время все было как бы сказано уже к тому моменту, когда они подошли к картине; в воздухе читалось: «Позвольте совсем неглупому парню позаботиться о вас хоть немного». С помощью Бронзино все было высказано без слов; прежде ей было совсем неважно, умный он или глупый, но теперь, в этом месте, она была рада, что он умен; более того, ей было приятно вернуться к тому, на что недавно намекала миссис Лаудер. Та тоже хотела о ней позаботиться – и разве это не было
– Я никогда не буду прекраснее, чем она.
Он улыбнулся портрету:
– Чем она? Да вам не нужно становиться лучше, безусловно, все и так хорошо. Но вы… кто-то может это почувствовать… так случается… лучше; потому что, как бы великолепна она ни была, стоит усомниться, что она была хорошим человеком.
Он не понял ее. Она стояла перед картиной, но смотрела на него, и ей было все равно, что он видит ее слезы. Возможно, это мгновение было лучшим за все время их знакомства. Вероятно, это мгновение могло объединить ее с кем угодно другим, быть связанным с чем угодно.
– Я имею в виду, что все происходящее сегодня так прекрасно и, возможно, все вместе никогда больше не совпадет так удачно. А потому я очень рада, что вы стали частью этого.
