– Вы можете остановиться у нас; знаете ли, вы можете устроиться в любом положении, какое будет вам удобно, любом. Совершенно любом, мое дорогое дитя, – в ее голосе звучала глубочайшая убежденность. – Вы найдете здесь дом; это даст вам возможность открыть для себя один из самых прекрасных миров. Вы не совершите ошибки – какой бы то ни было ошибки; позвольте нам немного подумать за вас, позаботиться о вас. Кроме того, вы поможете мне с Кейт, побудете вместе с ней; это не продлится долго, вы окажете мне большую помощь, и я уверена, что вы станете настоящими друзьями. Это так прекрасно, так замечательно. А еще лучше то, что мы все доставим удовольствие нашей милой Сюзи, которая вернулась ко мне после стольких лет, это ведь настоящее чудо. Нет, это даже приятнее, чем появление в доме Кейт. Бог так добр к нам – определенно; я ведь не смогла бы в моем возрасте завести новую подругу, я имею в виду – настоящую подругу. После пятидесяти это уже невозможно. Вот почему мне хочется сохранить Сюзи – как в вашей стране хранят драгоценности в лавандовой и розовой бумаге, – я словно вернулась в сказку, а вы исполнили роль феи.
Милли с благодарностью откликнулась, признавая, что сравнение ее роли в воссоединении подруг с лавандовой и розовой бумагой для подарков весьма изящно; но тетя Мод не дала ей шанса отвлечь себя от главной темы шуткой. При этом сохранялась атмосфера полной искренности. Девушка чувствовала себя счастливой, и часть ее счастья зависела от внимания и жестов, адресованных ей, – она была тронута. Без сомнения, она привязалась к Сюзи, ей нравились Кейт и лорд Марк, ей нравилась хозяйка дома, нравились все гости и даже слуга, который подошел, чтобы забрать у Милли опустевшую чашку из-под кофе; ей казалось, что она укутана неким невидимым защитным покровом, комфортным и теплым, словно восточный ковер. Восточный ковер, исполняющий желания, предназначен не для того, чтобы лежать под ногами, он должен быть пологом – и если девушке откажет дыхание или не хватит отваги жить, то не по вине миссис Лаудер. Позже она вспоминала не раз, как тетя Мод говорила: они с Кейт должны держаться вместе, потому что вместе они смогут сделать все что угодно. Конечно, она строила планы для Кейт, но сам план – теперь расширенный и доработанный – предполагал и благополучие Милли, потому что благополучие Милли так или иначе включало и преимущества для Кейт. План этот был пока неясным, несколько путанным, но положительно вдохновляющим и благоприятным, и Милли понимала теперь, что имела в виду Кейт, когда говорила о способностях ее тети управлять людьми и событиями, и это прекрасно сочеталось с характеристикой, которую давала своей давней подруге Сьюзан Шепард. А последняя чаще всего произносила применительно к дорогой Мод фразу «природная стихия».
Стоит добавить: главной причиной того, что разнообразные впечатления сложились в целостную картину гораздо позже, был короткий разговор Милли наедине с лордом Марком – всего четверть часа, не более.
– Вы видели ту прекрасную картину в доме, ту, на которую вы похожи? – спросил он, остановившись прямо перед ней, доверительно, словно напоминая о тонкой сети, сотканной им вокруг, но подчеркивая, что это не доставляет ему особой радости.
– Я проходила по комнатам и видела картины. Но если я похожа на нечто прекрасное…
Милли нужно было некое подтверждение, а он явно хотел предоставить его. Она и вправду походила на образ с картин Бронзино, которые не раз уже видела. Но таким способом он смог пригласить ее покинуть собрание, а дом и так оказывал на нее мистическое влияние. Они не пошли напрямую к цели; сперва они неспешно, с остановками и зигзагами, прошли между гостями, которые стояли парами и группами, обменивались короткими ремарками. Она не придавала значения всем этим разговорам, казалось, все собравшиеся знали лорда Марка и он всех знал, и это поражало ее, хотя в остальном люди запомнились ей как тени, статисты, и общий фон представлялся смутным и стертым, все эти светские мужчины и подчеркнуто элегантные дамы. Они перемещались плавно, в бесконечном танце, оживленные и уверенные, голоса звучали приятно – приятнее, чем у актеров, дружелюбно, слова были пустыми, глаза сияли и скользили по лицам. Эти скользящие взгляды в сочетании с нарочитой простотой – «о, Марк!» – составляли общую картину непринужденности и очарования, если бы только она не думала, что лорд Марк словно показывает ее всем, демонстрирует ее достоинства.
