Пару дней спустя она сочла это решение глубоко оправданным; и когда она в соответствии с договоренностью вновь встретилась с почтенным медиком, – а он за прошедшее время стал еще солиднее, – он первым делом поинтересовался, пришла она одна или с сопровождающим лицом. Она ответила ему спокойно и прямо, избавившись от смущения прошлого визита, настроившись даже – как ей самой представлялось – на непривычную откровенность, не испытав тревоги из-за того, что он, вероятно, предпочел бы, чтобы ее сопровождали. Как будто за сорок восемь часов, прошедших с прошлой их встречи, они стали более близкими знакомыми, и, в частности, его знание о ней загадочным образом выросло. Прежде они провели наедине считанные минуты, но этого хватило, чтобы между ними возникла тонкая связь, возможность говорить откровенно: и дело было не в его профессиональном умении быть доброжелательным к пациентам, «сидеть у постели больного», что ей бы категорически не понравилось, но в его спокойной, приятной манере задавать вопросы о том, о другом и способности понимать сказанное. Конечно, ему порой и не нужно было спрашивать о чем-то; у него не было лишних источников информации, они ему и не нужны были: он многое угадывал без слов, и в этом обладал особым даром – ей казалось, что он буквально все понимал без объяснений. И теперь она знала, что это не вызывает у нее протеста – неловкости от того, что кто-то знает ее тайны; напротив, именно за этим она и пришла, и в данный момент это давало ей твердую почву под ногами. Она сама удивлялась тому, что с невероятной, незнакомой прежде уверенностью она впервые ощущала эту твердую почву, определенность. В конце концов было так странно узнавать, что ее ожидает, обретать уверенность в обреченности; но удивительнее всего было – как мало она до сих пор знала. Если теперь ее занимал сам процесс движения к исходу, а прежде все выглядело гаданием на картах, то лишь потому, что он выглядел небольшой любопытной историей, неким казусом. Все напоминало игру с погремушкой, не что-то глобальное; и было так нелепо и до странности просто сидеть в этой комнате и наблюдать за тем, как ее жизнь рассыпалась в пыль, одновременно обретая вкус и реальность бытия. Такова была романтическая версия, сложившаяся в голове Милли; ее жизнь после этой второй встречи с доктором рассыпалась в пыль; и лучшая часть отношений с врачом состояла в могильном очаровании, с которым он это понимал, сразу понял и увидел с ее романтической точки зрения, а потому позволил ей сформировать именно такое видение ситуации. Единственным сомнением, единственным опасением ее было то, что он, вероятно, может недооценивать ее романтичность, хотя и обращается с ней как с особой романтической. Это сомнение вызывало страх, но она не могла не замечать, как этот страх, любой страх постепенно убывает.
