Она произнесла все это, потому что его манера общения располагала к искренности, ей показалось, что с ним можно говорить напрямую. Это было для нее непривычно, и потому она назвала все своими именами. Он увидел – независимо от собственных намерений, – насколько она доверяет ему, насколько готова открыть потаенные мысли, принять факты и как деликатна она в отношении к нему; он увидел, что она считает его заинтересованным в ней, стоящим на ее стороне, и не только в том главном вопросе, с которым она обратилась к нему. Она принимала его интерес как естественное проявление научного ума, как следствие его высочайшего интеллекта – иначе она бы не пришла к нему, иного и не ждала; но в то же время она и сама была как луч света, способный выявить самую суть, хотя это и казалось попыткой встать отчасти на равных с ним. Желание узнать о пациенте больше, чем тот сам готов поведать или принять, даже для величайшего из докторов было бы принижением самого пациента. Но если говорить о причине, лежащей в основе его выбора, вероятно, главной и очевидной была жалость; а когда жалость выставлена напоказ – словно голова на пике времен Французской революции, торчащая перед окнами, – не становится ли она вторжением в мир пациента, не приносит ли она больше вреда? Он мог бы сказать ей то, что знал, – голова эта вечно будет торчать перед ее окном; но с этого момента она желала знать то, что знал о ней он сам. Он мог бы сказать ей и испытать большое облегчение, переложив весь груз на ее плечи, что он в любом случае будет помогать ей, но не изменит итога. Наконец, если бы он принял ее манеру разговора, он признал бы, что в ней нет страха. Если он хочет сделать для нее самое лучшее из возможного, он должен показать ей, что верит в это; а ее решимость – та, которую она сама в данный момент считает своего рода дерзостью по отношению к нему, – не должна вводить его в заблуждение, она лишь доказывает, что Милли ничем не хуже его. Ему пришла в голову смелая мысль, что он и вправду может заблуждаться; и происходящий сейчас разговор – и взгляды, которыми они обменялись, – оправдан, и они понимают друг друга. И в сумрачном, исполненном в коричневатых тонах храме правды на мгновение сверкнула истина; и мысль эта заставила его улыбнуться, несмотря на всю мрачность обстоятельств. Доброта во мраке – сама по себе чудо; но сияние – даже если это блеск стали – тоже часть его работы, и она все равно, так или иначе, увидит все, как оно есть.
– Вы хотите сказать, – произнес он, – что у вас совершенно нет родных? Ни родителей, ни сестры, ни кузена, ни какой-нибудь тети?
Она покачала головой – таким легким и привычным жестом, словно привыкла раздавать интервью или выступать в шоу уродов.
– Вообще никого, – ей показалось, что вышло слишком сухо, и она добавила: – Я – единственный выживший при кораблекрушении. Понимаете, это следует толковать именно так: все остальные уже ушли. Когда мне было десять, нас было шестеро, включая маму и папу. И я – все, что осталось. Они умерли, – продолжила она для большей ясности, – по разным причинам. Но так уж вышло. И, как я уже говорила раньше, я американка. Не то чтобы я считаю это недостатком. Однако вы, наверное, знаете, что это кое-что говорит обо мне.
– Да, – он старался ненавязчиво поощрять ее откровенность, – отлично понимаю. Прежде всего это делает вас крепким орешком.
Она вздохнула с долей благодарности, словно опять оказалась в обществе, перед публикой:
– Ах, именно так все считают!
– Нет-нет, никаких «всех»! Здесь только я – хотя если вам так больше нравится… У меня множество американских друзей, и, по правде говоря, нет ничего лучше их компании. Сразу оказываешься вовлечен в широкий круг новых и новых знакомых, никогда не остаешься в полном одиночестве, – затем он добавил: – Я уверен, что вы крепки духом; однако не пытайтесь взвалить на себя груз сверх необходимого, – он помолчал, а потом пояснил свои слова: – Несчастья случились с вами в юности, но вы не должны думать, что вся жизнь состоит только из несчастий и лишений. У вас есть право на счастье. Настройтесь на это. Принимайте любую форму, в которой к вам может прийти счастье.
– О, я приму любые его проявления! – отозвалась она почти весело. – И, мне кажется, в этом отношении я последовательна и каждый день принимаю нечто новое. Вот теперь это! – она улыбнулась.
– Отлично, если это так. Можете на меня положиться, – сказал этот великий человек. – Но, в конце концов, я лишь один из пятидесяти элементов. Нам надо собирать множество других. Не думайте о том, кто что знает. Я имею в виду – кто знает о нашей дружбе.
– Ах, вы хотите с кем-то повидаться! – воскликнула она. – Вы хотите увидеть кого-то способного обо мне позаботиться.
