По прошествии нескольких минут само место – удобная, красивая комната в глубине прекрасного старинного дома, защищенная от внешних шумов и пропитанная многолетним присутствием знаменитостей и их сокровенных тайн, непонятным образом сумрачная даже в разгар лета – само место производило на нее впечатление чего-то привычного; она была такая основательная, солидная, обещала определенность. Милли отправилась повидать мир, и здесь тоже был свет мира, роскошный полумрак Лондона, стены мира, драпировки и ковры мира. Она уже сроднилась с большими бронзовыми часами и каминными украшениями, щедро установленными здесь когда-то давно подарками признательных пациентов; она чувствовала себя своей в череде знаменитых современников, чьи фотографии, с подписями, в особых рамках, застекленные, составляли декор кабинета и придавали ему человечность и комфорт; она размышляла о чистой правде, необрамленной, неприкрытой, вслушиваясь в тишину между словами, в паузы, и представляла, как это повторяется здесь снова и снова, годами, как обретает форму и ясность, и задавала себе вопрос: что же она сможет подарить доктору в знак благодарности? По крайней мере, она могла бы найти что-нибудь получше той темной викторианской бронзы. Именно в этот момент она в точности поняла, что он знал ее прежде, чем она к нему пришла: это было романтично и придавало особый смысл срочным и практичным делам, составлявшим атмосферу этого места. Так много ее секретов, и даже не надо было произносить их вслух. Например, то, о чем знала лишь ее спутница в путешествии: что до сих пор у нее не было близкой связи – ничего такого, что могло бы причинить ущерб ее репутации достойной светской дамы. Но она не сомневалась, что доктор и это видит так же ясно, как она видит помыслы своей дорогой подруги. Она пришла одна, под каким-то случайным предлогом покинув компаньонку: как будто она хотела пройтись по магазинам, просто такой каприз, без всякой цели – хотела развлечься, в одиночестве прогулявшись по городу. Сама по себе такая прогулка была для нее в новинку – обычно она выходила в сопровождении подруги или служанки; а доктор явно не ожидал, что она способна вот так, открыто принять правду, которую он намеревался ей сказать. Он слегка удивился ее отваге; он сумел показать это, не слишком явно проявляя заботу о ней. И все же он поинтересовался, кто у нее есть. В среду с ней, кажется, была некая дама?
– Да, другая. Не та, что со мной путешествует. Я ей рассказала.
Он определенно был удивлен, и это придавало разговору очарование.
– Рассказали что?
– Что посещаю вас, – ответила Милли.
– И как много людей, которым она может об этом сообщить?
– О, я доверяю ей, она никому не скажет.
– Что же, если вы ей доверяете, значит, у вас есть еще одна подруга?
Вывод не требовал больших умственных усилий, но она все равно подумала в тот момент, отчетливо отмечая собственные мысли, что он определенно хотел лучше понять ее настроение – и хотя бы немного согреть атмосферу вокруг нее. Однако он должен был признать – и чем раньше, тем лучше, – что все это бесполезно; она считала себя достаточно компетентной в таких попытках создания теплой обстановки. Для Милли Тил атмосфера была самой сутью происходящего, и в то же время она знала, что никоим образом не сможет забыть о неизбежном ледяном холоде. Она могла бы уверенно заявить ему об этом, если бы пришлось это сделать; и теперь она видела, что это существенно упростило бы разговор.
– Да, еще одна подруга; но даже все они вместе не смогли бы… ну, не знаю, как сказать… изменить ситуацию. Я имею в виду, когда ты остаешься один – по-настоящему один. Я никогда не встречала такой доброты…
Минуту она собиралась с силами, он ждал – ждал, как будто имел причины позволить ей самой выстраивать беседу. Чего она в действительности хотела, так это удержаться – в третий раз удержаться – от слез на публике. Она никогда не встречала такой доброты.
– Есть ситуации, которые касаются только самого человека. В данном случае – только меня. Все остальное приятно и бесполезно. Никто не может по-настоящему помочь. Вот почему сегодня я пришла одна. Я бы хотела… несмотря на мисс Крой, которая была со мной в прошлый раз. Если вы можете помочь, отлично, и, конечно, если кто-то может, хоть немного… Помимо этого – мы с вами сделаем все, что в наших силах, и я бы хотела, чтобы вы принимали меня такой, какая я есть. Да, мне это нравится, и я не преувеличиваю. Разве нельзя с самого начала показать человеку худшие перспективы – так, чтобы потом все остальное было только получше? Это ведь ничего не изменит, это не отменит того, что может… того, что неизбежно случится. И поэтому я чувствую себя с вами самой собой; и, если это хотя бы в какой-то степени важно для вас, меня это очень поддерживает.
