Она вышла, и последние слова еще звучали в ее памяти, и когда она наконец перестала повторять их – она как раз уже была одна на просторной площади, – ей показалось, что только теперь она поняла их внутренний смысл. Это взволновало ее, она шла сквозь город, чувствуя сильный импульс – простой и непосредственный, который было так легко претворить в действительность. Теперь она точно знала, почему хотела пойти к доктору одна. Никто на свете не смог бы в полной мере разделить ее эмоциональное состояние; никто не был ей достаточно близок, чтобы стать компаньоном в этой прогулке и оставаться с ней рядом. Она буквально бросилась в этот поток, полагая, что единственной компанией тут может быть все человечество в целом, все люди вокруг нее, вдохновляюще безликие, и единственное пригодное для нее сейчас пространство – серая громада Лондона. Серая громада внезапно стала ее стихией; серая громада была ее избранным другом, на мгновение заполнив ее мир ощущением бытия, которое он открыл перед ней, – бытия, выбранного по собственной воле, немедленно обернувшегося к ней лицом. Она шла вперед, не чувствуя слабости, полная сил; и, по мере того как шла, она все больше наслаждалась своим одиночеством, потому что никто – ни Кейт Крой, ни Сьюзан Шепард – не захотел бы так стремительно идти рядом с ней. Она спросила его в конце разговора, сможет ли она дойти до дома пешком или ей следует избрать другой способ, и он ответил, вновь позабавленный ее экстравагантностью: «К счастью, вы активны по натуре, это прекрасно; наслаждайтесь этим. Будьте активны, но без глупостей – а вы совсем не глупы: будьте активны, насколько сможете и насколько вам самой нравится». Это стало финальным толчком, хотя по больше части порожденным ее собственным сознанием, странной смесью того, что она потеряла, и того, что было ей дано. Так чудесно было идти наугад и чувствовать, что потерянное и обретенное равны: с ней обращались – не правда ли? – словно в ее силах было жить; но ведь так не обращаются с человеком – или обращаются? – пока не становится ясно, что он умирает. Красота цветения ушла, словно тихое, протянувшееся из детства ощущение безопасности, совсем отчетливое; и она оставила его позади. Но красота идеи большого приключения, гигантского, неясного эксперимента или борьбы, в которую она могла ввязаться, принимая на себя ответственность, явилась перед ней, открывая иные перспективы. Как будто она сорвала с груди и отбросила в сторону некое привычное украшение, знакомый цветок, небольшую старую драгоценность, служившую деталью повседневного костюма; а потом встала и схватила странное оружие для защиты – мушкет, копье, боевой топор, – вероятно, странного вида, но требующее от нее максимальных усилий для управления им. Она словно ощущала это оружие за спиной и двигалась быстро и уверенно, как солдат на марше, – двигалась так, словно для ее посвящения в новый статус надо было срочно явиться на боевой пост. Она шла по незнакомым улицам, по пыльным замусоренным переулкам, между длинными рядами фасадов, на которые не попадал августовский свет; ей нравилось идти далеко и долго, и она даже хотела потеряться; порой на перекрестках она приостанавливалась, чтобы выбрать направление, а потом решительно устремлялась вперед, радостно ощущая свою активность. Это было совершенно новое удовольствие; она проявляла собственную волю – делала выбор безотлагательно; этот момент принадлежал только ей, как и все, что ее окружало, это было новое начало; и она в самом деле не заботилась тем, не доставляет ли ее долгое отсутствие поводов для тревоги Сюзи. Наверное, Сюзи уже вместе с прислугой отеля задается вопросом, что с ней сталось; как могла она так увлечься диковинами магазинов. Милли чувствовала, что только теперь перед ней были истинные диковины: она смотрела на свое отражение, на ритм своих шагов как будто со стороны, чужими глазами. Она была окружена не причудливыми девушками из Нью-Йорка, облаченными в приглушенные тона, укутанными в соболя, неуверенно ступающими в неудобной обуви, экстравагантными; с любопытством и восторгом она вглядывалась в боковые улочки, смотрела на нищих детей, лоточников с тележками, на трущобы, по-прежнему ощущая невидимый мушкет за плечом, и все это было ново, свежо и похоже на боевую тропу. Опасаясь переиграть в этой роли, она периодически вступала в разговоры с прохожими, спрашивала дорогу; и хотя все это помогало ей уловить предвестие приключений, она предпочитала не думать, куда идет. Трудность состояла в том, что она случайно поняла, где находится; она вышла к Риджентс-парку, вокруг которого она два-три раза величественно проезжала с Кейт Крой в экипаже. Но теперь она решила углубиться в него; он был реальным, настоящим местом, расположенным в стороне от роскошных прогулочных тропинок, в самом центре его она обнаружила участки вытоптанной травы. Еще там были скамейки и грязноватые овцы; какие-то люди играли в мяч, их голоса раздавались в густом воздухе; кто-то бродил по парку, как и она сама; несомненно, в этом месте были еще сотни других людей. И это общее место, общее волнение, насыщавшее угрюмость пространства, составляли ли они практическую сторону жизни? Все эти люди могли жить; как и она, они не раз слышали об этом; она присматривалась к ним – гуляющим, сидящим, обменивающимся информацией – и чувствовала, как все изменилось, стало непривычным, обрело чуть иную форму, узнаваемую и напоминающую благословенную старую истину, что все они жили бы, если бы смогли. И что она разделяла с ними, так это желание сидеть в компании других людей; она так и сделала – опустилась на свободную скамью, отказавшись от мысли выбрать стул – он показался ей слишком жестким, так что она предпочла пожертвовать превосходством уединения.
