Озарение пришло внезапно, когда все остальные мысли были уже обдуманы. Она спрашивала себя: почему, если ее случай был таким безнадежным – а она знала, что это так, – он стал говорить с ней о том, что она могла бы «сделать»; или почему, с другой стороны, он придавал такое значение институту дружбы? С обретенной в одиночестве ясностью и остротой восприятия – остротой, пришедшей посреди Риджентс-парка, – она нашла ключ к пониманию: либо она имела значение, и тогда она больна; либо не имела, и тогда с ней все в порядке. Он действовал так, словно она имела значение, пока не пришлось доказать обратное. Очевидно, что человек в его положении находится под огромным давлением и вынужден порой быть непоследовательным, и в этом заключается его мастерство, применяемое в особых случаях. Теперь она ясно видела, в какой момент от трезвого суждения совершается переход к снисходительности. Но именно это рассуждение давало ей ощущение простоты. А то, что он дал ей почувствовать себя особенной, вызывало волнение. Он не знал – не мог знать, – что она была дьявольски умна, умна в том смысле, который бывает свойственен подозреваемым, подозрительным, осужденным. В некотором роде он признал это, проявив интерес к ее комбинациям, ее чудной нации, чудным потерям, чудным приобретениям, чудной свободе и, несомненно, более всего, к ее чудным манерам – чудным, как у всех американцев в их лучших проявлениях, без вульгарности, он принял это, проявив дружелюбие и помогая ей преодолеть барьер. В его признании этих причуд было сочувствие, которое он позволил себе проявить; но действия его были разоблачительными, обнажающими правду, выставляющими все напоказ. Они подводили ее к самому краю, и она со своими счетами и способностью платить за все оставалась всего лишь бедной девочкой, с широко открытыми глазами глядевшей на огромный город. Милли должна была платить, платить за свое будущее, за все, что ей предстояло впереди, отбросив прежнюю жизнь, разбившуюся на куски. Безусловно, великий человек не планировал вызвать у нее такое чувство. Что же, теперь ей пора домой, как бедной девочке, а дальше будет видно. В конце концов могут найтись новые пути; бедная девочка тоже способна думать. Она огляделась: взглянула на свои ноги, на меланхоличную разношерстную публику в парке – некоторые были настолько меланхоличны, что предпочитали лечь животом на траву, игнорируя все вокруг, спрятавшись в собственные мысли; она еще раз огляделась, размышляя о двух сторонах реальности, оставлявших так мало пространства воображению. На поверхностный взгляд, поразительно было то, что человек сможет жить, если того желает; но более увлекательно, волнующе и соблазнительно то, что он будет жить, если сможет.
