Она использовала свое открытие немедленно – в качестве прямого и честного ответа на искренний вопрос Кейт: «Как дела?» Конечно, вопрос этот отражал беспокойство Кейт, вызванное утренней сценой, но важны были и мудрые уроки знаменитого доктора, и вновь обретенная тяга Милли к новостям – даже некоторый дискомфорт, если ничего нового не происходило, и ее готовность к новым формам жизни. Она не могла сказать, что это было, откуда взялась решимость; лучше всего для описания ее чувств было бы назвать их яркими впечатлениями от всего, что подруге казалось само собой разумеющимся. Контраст между произвольным количеством возможностей, запутанных, как лабиринт, по которому она пыталась проложить путь, и моментом, когда дружба внезапно обретает очертания в новом свете, помогал ей прийти к выводу, что ей, собственно, абсолютно нечего сказать в ответ. Кроме того, было, конечно, еще кое-что: влияние в ключевой точке, еще более смутное. Поднимаясь, Кейт утратила тот взгляд, заставлявший Милли переживать столь сильные чувства и обдумывать их значение – никогда прежде она не пыталась осмыслить столь многое разом; тем не менее во всем расцвете и силе Кейт оставалась той самой «красивой девушкой», превосходившей остальных, «красивой девушкой», которой Милли была благодарна за дружбу и которой сейчас готова была пожаловаться, исповедаться. Она никогда в жизни не болела; великий доктор никогда не исследовал ее состояние; и теперь она непринужденно, с практичной невинностью спрашивала о том, что для подруги представляло вопрос жизни и смерти. Нервы Милли были напряжены до предела, ее охватила внутренняя дрожь, так что накопившаяся за годы «пыль» осыпалась, обнажив суть вещей. Еще не зная сама, что ответит, она заговорила, свободно, не осознавая обмана, хотя с легким ощущением знаменитого «умысла», о котором читала и слышала прежде, и произнесла то, что советовал ей говорить врач:
– О, все в порядке, он замечательный.
Кейт была великолепна, и теперь Милли стало ясно, что она ни слова не сказала миссис Стрингем, как и обещала.
– Ты имеешь в виду, что все это было абсурдной выдумкой?
– Абсурдной, – так легко было сказать это слово, но в результате девушка почувствовала, едва произнесла его, что сделала нечто во имя собственной безопасности.
Кейт уточнила:
– Не о чем волноваться?
– Совершенно не о чем. Небольшое наблюдение, но ничего опасного или, по крайней мере, причиняющего неудобства. Я могу жить как хочу, – так чудесно было сказать это и представить, как все-все становится на свои места.
Но еще прежде, чем Милли сама в полной мере приняла сказанное, Кейт обняла и поцеловала ее.
– Дорогая моя, вы просто прелесть! Это так замечательно! Я была уверена, что все будет хорошо, – и она переспросила: – Можете делать все что захотите?
– Именно так. Разве это не прекрасно?
– Ловлю на слове! – с торжеством воскликнула Кейт. – А что вы хотите делать?
– В данный момент просто наслаждаться. Наслаждаться, – Милли просияла, – избавившись от груза прошлого.
– Конечно, теперь, когда вы знаете, что с вами все в порядке.
Кейт произнесла это медленно, словно тщательно подбирала слова.
– Теперь, когда я знаю, что со мной все в порядке, – повторила Милли.
– Но, конечно, нет смысла теперь оставаться в Лондоне. Он же не может требовать от вас этого, – продолжала Кейт.
– Разумеется, нет. Я намерена путешествовать.
– Только не в края с ужасным климатом – и не на эту скучную Ривьеру?
– Нет-нет, только туда, куда сама захочу. Исключительно для удовольствия.
– Вот это да! – Кейт выразила восторг почти фамильярно. – И какого рода удовольствия?
– Наивысшего, – улыбнулась Милли.
Подруга важно кивнула:
– И что же будет наивысшим?
– Ну, у нас есть шанс решить эту загадку. Вы должны помочь мне.
– Что бы я хотела сделать, так это помочь вам, – заявила Кейт, – с момента нашей первой встречи. Мне нравится то, что вы сказали. Итак, при условии, что перед вами открыты все пути, чем я могу помочь?
